— Сама бери, раз такая добрая, — бросила тетка на поминках. И я забрала сироту к себе
— Собирай манатки, Пашка, — громко сказала Тамара.
— Куда? — мальчик вжался в грязную печку.
— В детдом поедешь. Дом теперь мой, а мне тут чужие рты не нужны.
Я стояла в дверях с тарелкой блинов. Поминки только начались. Зинку схоронили час назад.
В избе воняло перегаром и немытыми полами. Тамара, родная сестра Зинки, приехала прямо к могиле. Не была тут четыре года. Зато теперь хозяйка.
— Тамар, — я шагнула в кухню. — У него же никого больше нет. Ты ж родная тетка.
— И что? — она налила себе водки в граненый стакан. — У меня своя жизнь. Трое спиногрызов дома. Четвертого вешать? Сама бери, раз такая добрая, Петровна.
Пашка молчал. Ему девять лет. Худой, как щепка. Глаза пустые. Он и при матери хорошего не видел. Зинка пила страшно.
Тут в избу вошла Валя. Моя соседка. Валентина овдовела в прошлом году. Жила одна. Муж у нее строгий был, детей им Бог не дал. Валя молча посмотрела на Тамару. Потом на Пашку.
— Вещи его где? — спросила Валя глухим голосом.
— Вон там, в пакете, — махнула рукой Тамара, закусывая салом. — Забирай. Мне этот прицеп даром не сдался.
— Одевайся, Паша, — скомандовала Валя.
— Тетя Валь, а собаку можно? — тихо спросил он.
— Собаку на цепь посажу, — рявкнула Тамара. — Двор охранять будет. Дом-то я продавать буду. Тут тысяч триста дадут.
Валя подошла к столу. Оперлась руками о клеенку.
— Двоих забираю, — сказала она, глядя Тамаре в глаза. — А ты пей. Не подавись только.
Пашка схватил рваный пакет. Выбежал на улицу. За ним увязался лохматый пес. Валя пошла следом. Я только головой покачала.
— Сумасшедшая, — хмыкнула Тамара мне в спину. — Своего не родила, так чужое отребье тащит.
Я ничего не ответила. Поставила блины на стол и вышла. Воздух на улице казался чище.
Вечером я пошла к Вале. Не утерпела. Мы заборами соприкасаемся. У Вали двор как картинка. Плитка метенная. Крыльцо крашеное. А сама она сидела на ступеньках и курила.
— Валюш, ты как? — спросила я, присаживаясь рядом.
— Нормально, Вера, — она затушила сигарету. — Спит он. Помыла. Отмывала час, наверное. Вода черная была.
— Зачем он тебе? — я посмотрела на светящееся окно веранды.
— А кому он нужен? — Валя вздохнула. — Опеку оформлю. Я узнавала сегодня у главы. Если родственники отказ пишут, можно под опеку взять. В детдоме он пропадет. Сгниет, как мать его.
— Тамарка же не напишет ничего.
— Напишет, — Валя усмехнулась. — Ей лишние хлопоты не нужны. Я ей сама бумаги отвезу.
Утром я видела, как Пашка вышел во двор. Одет в старую рубашку покойного Василия. Она ему до колен. Рукава закатаны. Взял метлу. Стал мести плитку.
— Паш, ты чего так рано? — крикнула я через забор.
— Тетя Валя сказала, кто не работает, тот не ест, — серьезно ответил он. — А я есть хочу. Вчера суп давали. С мясом.
— Собирай манатки, Пашка, — громко сказала Тамара.
— Куда? — мальчик вжался в грязную печку.
— В детдом поедешь. Дом теперь мой, а мне тут чужие рты не нужны.
Я стояла в дверях с тарелкой блинов. Поминки только начались. Зинку схоронили час назад.
В избе воняло перегаром и немытыми полами. Тамара, родная сестра Зинки, приехала прямо к могиле. Не была тут четыре года. Зато теперь хозяйка.
— Тамар, — я шагнула в кухню. — У него же никого больше нет. Ты ж родная тетка.
— И что? — она налила себе водки в граненый стакан. — У меня своя жизнь. Трое спиногрызов дома. Четвертого вешать? Сама бери, раз такая добрая, Петровна.
Пашка молчал. Ему девять лет. Худой, как щепка. Глаза пустые. Он и при матери хорошего не видел. Зинка пила страшно.
Тут в избу вошла Валя. Моя соседка. Валентина овдовела в прошлом году. Жила одна. Муж у нее строгий был, детей им Бог не дал. Валя молча посмотрела на Тамару. Потом на Пашку.
— Вещи его где? — спросила Валя глухим голосом.
— Вон там, в пакете, — махнула рукой Тамара, закусывая салом. — Забирай. Мне этот прицеп даром не сдался.
— Одевайся, Паша, — скомандовала Валя.
— Тетя Валь, а собаку можно? — тихо спросил он.
— Собаку на цепь посажу, — рявкнула Тамара. — Двор охранять будет. Дом-то я продавать буду. Тут тысяч триста дадут.
Валя подошла к столу. Оперлась руками о клеенку.
— Двоих забираю, — сказала она, глядя Тамаре в глаза. — А ты пей. Не подавись только.
Пашка схватил рваный пакет. Выбежал на улицу. За ним увязался лохматый пес. Валя пошла следом. Я только головой покачала.
— Сумасшедшая, — хмыкнула Тамара мне в спину. — Своего не родила, так чужое отребье тащит.
Я ничего не ответила. Поставила блины на стол и вышла. Воздух на улице казался чище.
Вечером я пошла к Вале. Не утерпела. Мы заборами соприкасаемся. У Вали двор как картинка. Плитка метенная. Крыльцо крашеное. А сама она сидела на ступеньках и курила.
— Валюш, ты как? — спросила я, присаживаясь рядом.
— Нормально, Вера, — она затушила сигарету. — Спит он. Помыла. Отмывала час, наверное. Вода черная была.
— Зачем он тебе? — я посмотрела на светящееся окно веранды.
— А кому он нужен? — Валя вздохнула. — Опеку оформлю. Я узнавала сегодня у главы. Если родственники отказ пишут, можно под опеку взять. В детдоме он пропадет. Сгниет, как мать его.
— Тамарка же не напишет ничего.
— Напишет, — Валя усмехнулась. — Ей лишние хлопоты не нужны. Я ей сама бумаги отвезу.
Утром я видела, как Пашка вышел во двор. Одет в старую рубашку покойного Василия. Она ему до колен. Рукава закатаны. Взял метлу. Стал мести плитку.
— Паш, ты чего так рано? — крикнула я через забор.
— Тетя Валя сказала, кто не работает, тот не ест, — серьезно ответил он. — А я есть хочу. Вчера суп давали. С мясом.