Север головного мозга
Первые смотрят на фотографию Териберки в феврале и думают: «Господи, как красиво».
Вторые смотрят на ту же фотографию и думают: «Господи. Зачем?»
И дело даже не в любви к холоду. Я, например, не знаю ни одного человека, который искренне любит, когда ветер со скоростью двадцать метров в секунду пытается оторвать ему лицо. Но Север почему-то устроен так, что одних он отталкивает, а других совершенно необъяснимым образом притягивает.
Северного типа личности или синдрома одержимости севером наука, увы, не выявила. Зато психологи описывают awe – чувство, возникающее при столкновении с чем-то несоизмеримо большим, чем ты сам. Это одновременно восторг и растерянность от осознания собственного масштаба. Трепет. В самом слове есть прекрасная двусмысленность: от него образованы awful и awesome – ужасное и восхитительное. Север умеет быть и тем, и другим сразу.
«Арктическая лихорадка», о которой говорили в начале прошлого века, была не только газетной метафорой. Полярные экспедиции действительно выглядели разновидностью прекрасного помешательства. «Зараженные» жаждой научных открытий и риска, честолюбием и желанием проверить, где заканчивается география, люди уезжали туда, где белое пятно на карте обещало им славу или смерть.
Но, конечно, Север заселяли не только романтики.
#Мурманск – последний город, основанный в Российской империи в 1916 году, в этом смысле идеальный пример. Он с самого начала был городом приезжих. Незамерзающий порт, рыболовство, промышленное освоение Кольского полуострова – никель, апатиты, железная руда – постоянно требовали людей. Сюда ехали по распределению и контракту за карьерой, северными надбавками, квартирой. Заработать и уехать – аккуратный жизненный план. Некоторые оставались: женились, появлялся ребенок, шкаф, собака, приятели, знакомая трещина на кухонной стене. И вот уже временный город сделался своим. Правда, следующее поколение все равно в основном уезжало учиться и работать в Москву и Ленинград, так что северные города вновь и вновь обновляли население, словно море – берег.
Статистика не умеет отличать любовь от трудового договора, поэтому мы не вычислим процент людей, которые едут на север по зову сердца и блудного ума. Тем более что объект любви, прямо скажем, непростой. Советские индустриальные города, выросшие вокруг рудника, комбината или порта. Полярная ночь, ветер, бесконечное межсезонье, тундра, которая для непривычного глаза выглядит странной пустотой, ледяные пустыни.
Как это можно любить? Понятия не имею.
Север не заискивает. Ему совершенно безразлично, понравился ли он вам. Но при этом он обладает странной притягательностью. Вызывает то самое awe, душевное содрогание.
Оказывается, что пустота чрезвычайно населена. Оттенками снега. Светом. Движением облаков. Морем, которое меняет цвет несколько раз за час. А человек вдруг становится тем, чем он в действительности всегда и был: крошечной черточкой на фоне моря, гор, льдов. Одним это покажется невыносимым. Другим – освобождающим.
Север головного мозга.
Место, из которого никак не получается окончательно вернуться.
Первые смотрят на фотографию Териберки в феврале и думают: «Господи, как красиво».
Вторые смотрят на ту же фотографию и думают: «Господи. Зачем?»
И дело даже не в любви к холоду. Я, например, не знаю ни одного человека, который искренне любит, когда ветер со скоростью двадцать метров в секунду пытается оторвать ему лицо. Но Север почему-то устроен так, что одних он отталкивает, а других совершенно необъяснимым образом притягивает.
Северного типа личности или синдрома одержимости севером наука, увы, не выявила. Зато психологи описывают awe – чувство, возникающее при столкновении с чем-то несоизмеримо большим, чем ты сам. Это одновременно восторг и растерянность от осознания собственного масштаба. Трепет. В самом слове есть прекрасная двусмысленность: от него образованы awful и awesome – ужасное и восхитительное. Север умеет быть и тем, и другим сразу.
«Арктическая лихорадка», о которой говорили в начале прошлого века, была не только газетной метафорой. Полярные экспедиции действительно выглядели разновидностью прекрасного помешательства. «Зараженные» жаждой научных открытий и риска, честолюбием и желанием проверить, где заканчивается география, люди уезжали туда, где белое пятно на карте обещало им славу или смерть.
Но, конечно, Север заселяли не только романтики.
#Мурманск – последний город, основанный в Российской империи в 1916 году, в этом смысле идеальный пример. Он с самого начала был городом приезжих. Незамерзающий порт, рыболовство, промышленное освоение Кольского полуострова – никель, апатиты, железная руда – постоянно требовали людей. Сюда ехали по распределению и контракту за карьерой, северными надбавками, квартирой. Заработать и уехать – аккуратный жизненный план. Некоторые оставались: женились, появлялся ребенок, шкаф, собака, приятели, знакомая трещина на кухонной стене. И вот уже временный город сделался своим. Правда, следующее поколение все равно в основном уезжало учиться и работать в Москву и Ленинград, так что северные города вновь и вновь обновляли население, словно море – берег.
Статистика не умеет отличать любовь от трудового договора, поэтому мы не вычислим процент людей, которые едут на север по зову сердца и блудного ума. Тем более что объект любви, прямо скажем, непростой. Советские индустриальные города, выросшие вокруг рудника, комбината или порта. Полярная ночь, ветер, бесконечное межсезонье, тундра, которая для непривычного глаза выглядит странной пустотой, ледяные пустыни.
Как это можно любить? Понятия не имею.
Север не заискивает. Ему совершенно безразлично, понравился ли он вам. Но при этом он обладает странной притягательностью. Вызывает то самое awe, душевное содрогание.
Оказывается, что пустота чрезвычайно населена. Оттенками снега. Светом. Движением облаков. Морем, которое меняет цвет несколько раз за час. А человек вдруг становится тем, чем он в действительности всегда и был: крошечной черточкой на фоне моря, гор, льдов. Одним это покажется невыносимым. Другим – освобождающим.
Север головного мозга.
Место, из которого никак не получается окончательно вернуться.