ЗАПИСКИ БОЙЦА

Утро у нас на передке начинается не с кофе, а с кулинарного колдовства. Наш Демьян с позывным «Борщ» умудряется на обычной буржуйке творить такие шедевры, что французские рестораторы забились бы в угол и тихо плакали в свои круассаны.

Сегодня Борщ превзошел сам себя — изобрел «окопные бутерброды по-богатырски». Берется ломоть черного хлеба, толщиной с хорошую энциклопедию, на него кладется шмат сала, ласково опаленный на углях, а сверху — тонкий кружочек лука и капля горчицы ядреной, чтоб из глаз слеза чистая, как роса, покатилась.

— Ешьте, соколики! — приговаривает Демьян, сияя чистой кастрюлей, как начищенным самоваром. — Сало — оно ведь как бронежилет, только изнутри греет и душу веселит!

Только мы первый кусь сделали, как у радиста нашего, Микрона, приборчик на груди заверещал, как недорезанный поросенок.

— Внимание, банда! — кричит Микрон, жуя бутерброд на ходу. — К нам в гости летит неопознанный летающий пельмень! Жужжит на частоте четыреста тридцать три, идет низенько, видать, дорогу высматривает.

Казак, наш спец по радиоэлектронной магии, даже ухом не повел. Допил чаёк, утер усы, вальяжно так подошел к нашему переносному РЭБу и щелкнул тумблером:

— Ну, лети, птичка, лети… Сейчас мы тебе крылышки-то подстрижем, навигацию завяжем бантиком!

В небе над посадкой послышалось характерное «вжжж-вжжж», будто огромный шмель объелся забробродившего варенья. Вражеский дрон-разведчик зашел в зону действия купола, закрутился на одном месте, потерял ориентацию в пространстве, сделал три почетных круга почета над нужником и с позорным пике ушел зарываться носом в кусты дикой облепихи.

— Опа! — обрадовался Казак. — Приземлился орёл комнатный! Борщ, иди принимай пополнение в хозяйство, там моторчики целые!

— О, — Демьян аж заулыбался, — моторчик — это дело!

После обеда привалило счастье — приехала гуманитарка. Разгружаем коробки, шутим. Прислали нам носки ручной вязки, а на них записочки от бабушек из вологодской глубинки. На моих написано: «Носи, сынок, и ни о чем не тужи, а супостату дулю покажи!». А Микрону достались носки с вышитыми... котиками.

— Ну всё, — смеется Казак, — теперь ты у нас тактический Кот-Баюн. Будешь вражью связь убаюкивать.

К вечеру быт наладили — любо-дорого посмотреть. Дрова накололи так ровно, будто по линейке вымеряли (Борщ за этим строго следит, у него во всем гармония должна быть). Траншею углубили, Казак еще и шутит: «Земля тут черноземная, жирная. Если черенок от лопаты в бруствер воткнуть — к утру автомат вырастет, а если два воткнуть — то целый пулемет!».

Солнышко за лесополосу покатилось, теплое такое, оранжевое, как спелая тыква. Сели мы у входа в блиндаж. Борщ заварил чай из пакетиков, но с добавлением сушеного шиповника. Напиток получился — чистый нектар! Пьешь, а во рту вкус домашнего лета, маминых пирогов и тихой речки.

Микрон сидит, гитару настраивает, тихонько струны трогает.

Казак ботинок непромокайкой наяривает так, что в него, как в зеркало, смотреться можно.

Солдат спит — РЭБ жужжит, Борщ варит — каша шкворчит, а вражина за бугром от зависти зубами стучит!

И так на душе хорошо, братцы. Пусть мы в окопе, пусть до дома версты немереные, но пока у нас есть этот чай, этот смех и плечо друга рядом — мы непобедимы.

Доброе утро, родные!

Сижу тут, в руках кружка с горячим чаем, от неё пар поднимается к первому, робкому лучу солнца. Смотрю на этот рассвет и думаю: какая же тонкая штука — наша жизнь.

И знаешь, что я тебе скажу, сынок или дочка, кто бы меня сейчас ни читал? По-отцовски скажу, присядь рядом, послушай.

Мы ведь привыкли думать, что завтрашний день — это то, что нам гарантировано при рождении. А это не так. Жизнь — это не черновик, который можно будет потом переписать набело. Сегодня ты крепок, как вековой дуб, кровь по жилам бежит, силы бурлят — а завтра маленькая невидимая хворь или слепой осколок превращают этого великана в беззащитную былинку на ветру. Сегодня ты дышишь полной грудью, смеешься, строишь планы на десятилетия вперед, а ведь никаких гарантий нет, что завтра ты просто откроешь глаза и увидишь солнце. Сон — это маленькая смерть, и каждое пробуждение — великий, ничем не заслуженный нами дар.

Так зачем же, скажите мне, тратить этот драгоценный, тонкий фитилек нашей жизни на сквозняки обид и копоть зависти? Зависть — это ржавчина, она съедает душу изнутри, оставляя лишь труху. Обида — тяжелый, мокрый камень в заплечном ранце. С ним далеко не уйдешь, только спину сорвешь да дух переведешь раньше времени. Выбросьте его! Освободите место в душе.

Пусть вместо этой гнили ваше сердце полнится чистым теплом. Любите! Любите изо всех сил, пока бьется в груди ваш живой метроном. Обнимайте любимых так крепко, словно обнимаете в последний раз — не от страха, а от избытка нежности. Говорите им, как они вам дороги. Не прячьте теплые слова в карманах до «лучших времен». Лучшее время — это секунда, которую вы проживаете прямо сейчас.

Уныние — это туман, который крадет у нас солнце. Разгоняйте его улыбкой, добрым делом, теплым словом. Пусть от каждого из вас сегодня исходит этот тихий, но уверенный свет.

Ну и, конечно, день сегодня особенный для всей нашей огромной семьи. От всей души поздравляем нашего Верховного Главнокомандующего с днем рождения!

Знаете, быть кормчим огромного корабля в самый лютый шторм, когда волны готовы разорвать судно в щепки — это крест, который не каждому по плечу. Ему приходится принимать решения, от которых зависят миллионы судеб. Это колоссальная ноша, тяжелее любого бронежилета. Желаем ему сибирского здоровья, крепости духа, неиссякаемых сил и долгих-долгих лет жизни. Пусть мудрость его не иссякает, а мы здесь — надежный щит и твердая опора. Не подведем.

Ну что, родные мои, чай допит, пора за работу. Живите сегодня на полную мощность сердца. Светите, любите и никогда не унывайте.

Обнимаю вас крепко, по-отцовски. Берегите себя и друг друга. С Богом!

Знаешь, промка — она ведь какая? Железо, бетон, битый кирпич и вечное эхо. Кажется, что там и жизни-то быть не может, одна пыль вековая да копоть. Но человек — такая скотина, он везде свой уют разведёт. Даже если этот уют размером с паллет и греется на газовой горелке.

Дело было в ноябре. Серость такая, что небо от земли не отличишь. Мы тогда зашли в цеха бывшего арматурного завода. Стены — в решето, крыша местами отсутствует, зато подвалы — моё почтение, бетон в три метра.

Сидим мы, значит, в каптёрке бывшей. Нас трое: я, мой верный замкомвзвода с позывным «Буржуй» (потому что у него всегда в кармане находилась лишняя шоколадка или пачка хорошего чая) и Сашка «Мелкий» — наш связист, который в любой дыре умудрялся поймать хоть пол-антенны.

— Слышь, — шепчет вдруг Буржуй, пригибаясь. — Движение в углу.

Мы — за автоматы. Замерли. В промке тишина звенящая, только где-то на улице железо об железо бьётся на ветру. И тут из-за кучи ветоши выплывает... оно.

Рыжее, уши в разные стороны, один глаз прищурен, а хвост — как труба у паровоза. Кот. Но какой кот! Настоящий ветеран. Видно, что промку эту он знает лучше, чем генштаб — карту.

— Контакт! — хмыкнул Мелкий, опуская ствол. — Позывной «Рыжий», чин — комендант цеха.

Кот подошёл к нам так уверенно, будто это мы к нему в гости без приглашения припёрлись, и причём опаздываем с докладом. Сел прямо перед Буржуем и так выразительно посмотрел на его карман, что Буржуй сразу понял: за проход надо платить.

Достаёт Буржуй тушёнку, вскрывает ножом. Кот даже усом не повёл — ждёт сервировки. Мы ему в крышечку выложили, он чинно съел, облизнулся и... не ушёл.

Самое смешное началось ночью. Холодина — жуть. Спальники, конечно, греют, но бетон — он и есть бетон. И вот чувствую я сквозь сон: на грудь будто броник лишний положили. Тяжело, тепло и... вибрирует. Открываю глаза — Рыжий устроился у меня на груди, включил свой «трактор» на полную мощность и греет.

Смотрю в сторону — у Мелкого на ногах кошачья тень, у Буржуя — под боком. Оказывается, этот рыжий махинатор успел за ночь ко всем приложиться, распределил тепловые ресурсы, так сказать.

А утром — выход. Надо было нам дозорную точку проверить в соседнем ангаре. Идём аккуратно, след в след. И Рыжий за нами. Идёт впереди, хвост пистолетом, иногда останавливается, ухом водит.

— Гляди, — шепчет Мелкий, — он нас как сапёр ведёт.

И ведь правда! В одном месте Кот вдруг замер, сел и начал лапой морду умывать. Мы присмотрелись — а там, под листом кровельного железа, «сюрприз» на растяжке. Если бы не эта рыжая пауза, могли бы и не заметить в сумерках.

Обошли, конечно. На обратном пути Буржуй коту целую банку сардин пообещал.

Вечером сидим, чай пьём. Тишина такая, редкие «выходы» где-то за горизонтом бухают, а у нас в подвале — почти домашний вечер. Буржуй нашёл где-то старый советский чайник, отмыл его. Кот сидит на столе, важный такой, будто он этот завод лично строил.

— Знаешь, — говорит Мелкий, помешивая сахар ножом, — я вот домой приеду, первым делом кота заведу. Рыжего. И назову его «Промка».

Мы посмеялись. А Рыжий посмотрел на нас своим прищуренным глазом, зевнул во весь свой зубастый рот и так уютно свернулся клубочком на карте района, что война на мгновение показалась чем-то далёким и ненастоящим.

В такие минуты понимаешь: пока есть в нас это желание — поделиться тушёнкой с бездомным котом, согреть друг друга и посмеяться над нелепым чайником — мы люди. И никакая промка, никакое железо нашу душу не выстудит.

Рыжий, кстати, с нами до самой ротации остался. Говорят, его потом ребята из новой смены в тыл вывезли, теперь живёт у кого-то в частном секторе под Донецком. Настоящий ветеран труда, на заслуженном отдыхе. А я до сих пор, когда слышу кошачье мурчание, вспоминаю тот холодный бетон и тёплое рыжее «счастье», которое нас там хранило.

Есть люди, про которых думаешь: их не берёт ничего. Смерть ходила за ним по пятам сорокалетней давности, но каждый раз ломала зубы.

Вадим Львович Загладин. Кампан.

В 18 лет — Афган, ВДВ, рота под командованием совсем молодого парня.

В 19 — засада, плен у душманов. Год ада, из которого не возвращаются. А он не просто выжил — совершил побег и вернулся домой с гордо поднятой головой.

Дальше — Политех, семья, трое выращенных детей. Казалось бы, своё он отвоевал на три жизни вперёд.

Но в марте 2023-го Львович снова надел берцы и броник. Замполит «Барс-21», командир батальона имени Цесаревича Алексия.

Он не учил жить по методичкам. Он показывал, как оставаться человеком и выживать в самом аду. Командир, который знал каждого бойца по имени, вытягивал из любых уныний и учил воевать с холодной головой. На его опыте держались десятки наших пацанов.

3 октября. Херсонщина, район Малой Маячки.

Удар вражеского «Хорнета». Осколок.

Подлая вражья птица сделала то, что не смогли душманы сорок лет назад…

Слёз нет — на передке не плачут. Есть гордость за то, что выпала честь воевать плечом к плечу с таким Человеком. И есть злость, которая трансформируется в боевую работу.

Родным и детям Вадима Львовича — низкий поклон. Ваш отец — герой, легенда и настоящий Мужик.

Спи спокойно, Кампан. Твой батальон работает.

Вечная память и вечная слава

Дорогие друзья!

Хотим сегодня, от всей души, поздравить канал "Записки Бойца", с Днем Рождения! Вспоминая с чего всё начиналось, сейчас и не верится что на канале было 50 человек из узкого круга людей. Канал вырос, окреп, о нем узнали многие и рекомендовали своим друзьям.

Конечно главный наш результат это наши читатели. Спасибо вам родные, что вы с нами. С нами плакали и смеялись, грустили и радовались, теряли и приобретали. А более душевный чат еще надо поискать. Спасибо за добрые слова, за поддержку, за то что нашли в своих сердцах место для наших историй.

Отдельное спасибо хочется сказать нашим администраторам и нашему прекрасному редактору, маме и ангелу хранителю этого места. Человеку который не дает нам скатиться в чернуху, уныние и матерный угар. Катюша, ты душа этого места! Без тебя бы ничего не было! Любим, обнимаем!

Продолжаем работать на благо нашей Родины, а значит будет еще больше историй, о которых непременно захочется рассказать.

Быть добру! Слава России!

💪🏻☺️🇷🇺

Были бы спички да сухарь, а праздник мы и сами сообразим!

А повод-то у нас сегодня — дай бог каждому! На календаре 30 сентября, и ровно год назад наш маленький, но гордый и уютный уголок появился на свет.

Помните, как всё начиналось? Сидели мы, помнится, после очередного трудового дня, поправляли маскировку, гоняли чаи и подумали: «А что мы всё о своём да между собой? Давай-ка приоткроем дверцу в наш быт, запустим хороших людей на огонёк!» Скажем честно: волновались, как перед первым выходом на дежурство.

А теперь с улыбкой вспоминаем наших первых 50 читателей. Ох и радовались мы им! Когда набралась соточка — думали, ну всё, теперь у нас тут целый партизанский отряд! А когда пошли 500 и первая тысяча... Знаете, для мужиков «за ленточкой» это не просто цифры в экране. Это живые глаза, это теплые руки, это молитвы и мысли, которые греют лучше любой буржуйки.

Это очень дорого. Это нереально важно для каждого из нас.

Спасибо вам, дорогие наши, за то, что шагаете с нами плечом к плечу этот год! Спасибо каждому, кто делал репост (наш информационный десант!), кто поддерживал добрым словом, кто помогал делом и, конечно, отдельное мужицкое спасибо за пряники! (Пряник на фронте, да с горячим чайком — это, считай, автоматический плюс сто к боевому духу и плюс пятьсот к настроению).

Вы — наш самый крепкий и любимый тыл. Пока у нас за спиной такие люди, нам любые тучи нипочём!

Завариваем свежий чай, держим хвост пистолетом и идём только вперёд.

Вместе победим! ✊🇷🇺

Рация лежала под Ильей. Я, скуля от боли, превозмогая тошноту, пополз к нему. Каждый сантиметр — это вечность. Я чувствовал, как кости в бедре трутся друг о друга. Я вцепился в скользкий бронежилет друга, перевернул его.

— Живой... — прохрипел я в тангенту. — Триста... тяжелый... Воронка... у акации...

— Держись! Выходим! Пять минут, не отключайся! Слышишь?! Только не отключайся!

Пять минут. В этой степи пять минут — это еще одна жизнь.

Я лег на спину, подставляя лицо ледяным струям. Дождь теперь казался мне святым. Он смывал с меня эту войну, эту грязь, это безумие. Я смотрел в темное, ревущее небо и шептал имена. Мама. Катя. Илюха...

Где-то вдали взревел мотор «бэхи». Лязг гусениц по камням звучал как самая прекрасная музыка на свете. Они шли. Через огонь, через дождь, через эту проклятую степь.

Я закрыл глаза. Боли больше не было. Был только холод и далекий, спасительный свет фар, пробивающийся сквозь стену дождя.

— Потерпи... — прошептал я сам себе, чувствуя, как сознание окончательно уплывает в серую мглу. — Потерпи, родной. Еще чуть-чуть. Домой ведь пора. Домой.

Сентябрь в Запорожье — это не про золото лесов и мягкое увядание. Это про выжженную, колючую пустошь, где земля пропитана железом и солью до самого ядра. Здесь небо кажется ниже, а солнце — злее. Оно выпивает из тебя жизнь, оставляя лишь сухую корку на губах и липкий, серый страх в позвоночнике.

Я лежу на дне воронки, и эта яма стала моим миром. Над краем — обрубки акаций, похожие на обгорелые пальцы мертвеца, тянущиеся к пустому горизонту.

Нога. Моя левая нога превратилась в чудовищный, раскаленный балласт. Турникет, затянутый еще на рассвете, перерезал плоть, впиваясь в кость. Боль уже не кричит — она воет монотонно, как тяжелый снаряд в бесконечном полете. Кровь под жгутом застоялась, отравилась, и теперь эта ядовитая пульсация бьет в самый мозг. Каждый удар сердца — как коротким электрошоком по открытым нервам.

— Илюх... — шепчу я.

Илья уже не отвечает. Он лежит в двух метрах, будто всё еще всматривается в туман. Но я знаю, что он не видит. Его затылок вырван крупным осколком, и над ним уже начали кружить жирные, тяжелые мухи, невесть откуда взявшиеся в этом аду. Он ушел легко, сразу. А я остался торговаться со смертью за каждый вдох.

И тут пошел дождь.

Сначала это были редкие, тяжелые капли, выбивавшие фонтанчики пыли. Но через минуту небо, до этого серое от дыма, провалилось. Хлынул ледяной, секущий сентябрьский ливень. Он не принес облегчения. Он принес новый круг ада.

Вода, смешиваясь с гарью и кровью, быстро заполняла дно воронки. Мой камуфляж намок, стал свинцовым. Раненая нога в ледяной жиже начала гореть еще яростнее от температурного шока. Меня затрясло. Это была не просто дрожь — это был утробный, неконтролируемый колотун, от которого клацали зубы и вылетало дыхание.

— Господи... холодно... как же холодно... — я вжался в скользкую глину.

Дождь смывал грязь с лица Ильюхи. Теперь он выглядел почти живым, просто очень бледным и уставшим. Вспышка молнии осветила степь, и на мгновение мне показалось, что по полю бегут тени. Страх, липкий и черный, сдавил горло.
«Птички». В такую погоду дроны слепнут, но они где-то там, за пеленой воды. Цифровая смерть, ждущая любого движения.

И снова накрыл бред.

Мне почудилось, что я дома. Кухня. Окно открыто, и по стеклу так же барабанит дождь. Мама печет блины — я чувствую этот запах, он перебивает вонь разлагающегося мяса и пороха.
— Спи, сынок, — говорит она. — Укройся потеплее, просквозит...
А я не могу укрыться. У меня руки не слушаются. Они как чужие, вымазанные в черной жиже.

Потом пришла Катя. Она стояла у края воронки, в своем легком летнем платьице, и дождь не мочил её волос. Она смотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что мне захотелось вырвать себе сердце, лишь бы не видеть этого взгляда.
— Кать, уходи... — хрипел я, захлебываясь дождевой водой. — Тут грязно. Тут Илья... Тут больно. Уходи!

Я рванулся к ней и тут же взвыл. Нога отозвалась такой вспышкой боли, что в глазах полыхнуло белым. Реальность вернулась рывком: холодная яма, труп друга, вонючая жижа под боком и бесконечный, безжалостный ливень.

Я начал терять грань. Где я? Кто я? Почему я умираю здесь, в этой гнилой запорожской земле, когда мне всего двадцать четыре? Я ведь даже не успел сказать отцу, что простил его. Не успел купить Кате то кольцо...

Одиночество. Оно страшнее пуль. Ты лежишь в центре мира, который пытается тебя переварить, и никому нет дела до твоего маленького, гаснущего костра жизни.

— Эй! — я попытался крикнуть, но получился лишь хриплый плевок. — Эй! Живой!

Дождь забивал рот. Я начал замерзать по-настоящему. Это странное чувство: сначала тебе дико больно, а потом становится всё равно. Тепло, обманчивое и уютное, начинает разливаться по груди. Это конец. Организм сдается.

— Пятьдесят третий! Отвечай, сука! — вдруг прорезался сквозь шум ливня голос в рации.

— заорал Байкал, сбивая его с бруствера и увлекая за собой в воронку.

Они упали на дно. Сверху сыпалась земля. Стрельба постепенно затихала — подошла наша «броня», оттесняя противника.

Они лежали в воронке, тяжело дыша.

Кабан смотрел в серое октябрьское небо. Руки дрожали. Автомат лежал рядом с открытым затвором.

— Дядя Байкал… — тихо выдохнул он.

— Чё?

— Я, кажется… очки опять сломал.

Байкал повернул голову. Посмотри на Кабана. На его развороченную разгрузку, на копоть на щеках, на дрожащие, но живые губы. А потом Байкал — этот суровый, непробиваемый сибирский мужик — вдруг расхохотался. Громко, на всю посадочную полосу, до слез.

Он притянул Кабана к себе за плечо, крепко обнял и похлопал по спине с такой силой, что у того чуть дух не вышибло.

— Очки он сломал… Инженер, блядь! Да ты знаешь, что ты сейчас сделал?! Ты ж нас всех вытащил! Ты ж настоящий… Настоящий Кабанище!

Уже после, вечером, ребята шумели, пересказывали детали боя, смеялись, стряхивая с себя дневное напряжение.

В углу сидел Тимофей. На его очках сияла вторая полоска синей изоленты, аккуратно намотанная пальцами Байкала. В руках Кабан держал кружку с горячим чаем, в который Байкал щедро налил сгущенки.

— Короче, бойцы, — Байкал встал, поднял свою кружку и посмотрел на взвод. — Пишите в штаб: позывной «Кабан» аннулировать.

Все затихли. Тимофей удивленно поднял глаза.

— Отныне этот ботан — «Великий Вепрь», — сурово пробасил Байкал, но в его глазах плясали теплые, добрые искры. — А если кто с ним не согласен — пусть сначала попробует от него на бруствере увернуться.

Мужики дружно загремели кружками, подшучивая и похлопывая Тимофея по плечам.

Кабан улыбнулся. Было холодно, сыро, вздыхал тревожный осенний ветер, но здесь, рядом с этими суровыми и верными людьми, ему впервые в жизни было по-настоящему тепло. Он понял главное: война — это страшно. Но пока рядом есть те, кто прикроет тебе спину и намотает изоленту на твои очки — ты не просто выживешь. Ты победишь.

Потрепал по шлему своей пудовой ладонью и хмыкнул:

— А ты не просто свинья, Кабан. Ты свинья с высшим образованием. Цены тебе нет.

А через неделю был настоящий ад.

Октябрь. Донбасский чернозем превратился в липкий пластилин, килограммами налипающий на берцы. На их позицию в посадке начался «накат».

Сначала работала артиллерия. Земля вставала дыбом, деревья срезало, как бритвой, а воздух превратился в сплошной раскаленный гул. В блиндаже брызгала из щелей глина, сыпалась труха, а дизельный генератор кашлял черным дымом.

Кабана колотило так, что зубы выбивали чечетку. Очки съехали на нос, пальцы вцепились в цевье автомата так, что побелели костяшки. В глазах был животный, первобытный ужас человека, который всегда думал, что смерть — это просто абстрактная категория из финала драматического фильма.

— Кабан! Смотри на меня! — Байкал схватил его за щеки своими шершавыми тактическими перчатками, заставив смотреть прямо в глаза. — Смотри на меня, мамин сисадмин! Ты живой! Я живой! Слышишь?

— Д-да…

— Дыши! На счет пять — вдох, на счет пять — выдох! Работаем по науке! Мы с тобой в домике! Понял?

— П-понял…

И тут снаружи раздался страшный, металлический треск. Вход в блиндаж частично обвалился, а через секунду в лесополосу ворвалась пехота противника под прикрытием брони. В рации пробилось задыхающееся: «Байкал! На правом фланге двойка трехсотых! Зажимают!»

— Сиди тут! — рябкнул Байкал, досылая патрон в ствол.

— Я с вами! — внезапно даже для самого себя выкрикнул Кабан.

— Куда ты, блядь, со своими писят килограммами?!

— Вы сами говорили — держись за вас!

Байкал на секунду замер, потом зло и гордо ухмыльнулся:

— Ну пошли, зверь. Показывай клыки.

Они выскочили в узкую траншею. Воздух плотный от пороховой гари, свист пуль над головой такой, будто вокруг летают миллионы злых шершней. Байкал работал спокойно, расчетливо, как плотник, вбивающий гвозди: короткая очередь, смещение, укрытие. Кабан подавал магазины, захлебываясь кашлем от дыма, и пытался следить за полем боя.

И тут Кабан увидел это.

Из-за подбитой БМП с фланга выходила группа — трое. Они целили прямо в затылок Байкалу, который прикрывал эвакуацию раненых товарищей из соседнего ячейкового укрытия. Байкал их не видел. Не мог видеть.

В этот момент в голове у Тимофея-Кабана что-то переключилось. Все законы физики, страх, мышечная слабость, синяя изолента на очках — всё растворилось в одной-единственной чистой, раскаленной до бела мысли: Байкала не трогать!

Тимофей не закричал. Он взревел.

Взревел так, будто в его 60 килограммах действительно проснулся вековой вепрь из сибирской тайги. Он выскочил на бруствер, вскинул автомат и, не чувствуя отдачи, дал длинную, сочную очередь по кустам, срезая головного. Второго заставил уткнуться носом в грязь, а третьего просто оглушил гранатой, которую метнул с такой точностью, будто замерил траекторию штангенциркулем.

— Пошли вон, суки! — орал ботан с высшим математическим, поливая посадочную полосу свинцом. — Здесь русские люди работают!

Байкал обернулся, увидал эту картину и едва не задохнулся от изумления: тонкий, как жердь, Кабан стоять на бруствере, очки сдвинуты на лоб, лицо в копоти, и херачит из автомата с таким видом, будто он как минимум Терминатор, вернувшийся за своей одеждой.

— Кабан, вниз, дурак!

Если бы вы увидели Тимофея в сентябре двадцать второго, вы бы инстинктивно захотели угостить его пирожком и указать дорогу в ближайшую научную библиотеку.

Двадцать четыре года. Шайба синей изоленты на дужке очков, рост метр семьдесят пять в прыжке, а вес... Ну, скажем так: если на Тимофея надевали бронежилет пятого класса, разгрузку и вешали «Калашников», земля под ним прогибалась, а сам он становился похож на перевернутую на спину божью коровку. До мобилизации Тим писал алгоритмы для обработки данных и искренне считал, что самая страшная вещь на свете — это синий экран смерти за пять минут до дедлайна.

А потом был военкомат, автобус, полигон и, наконец, передовая.

Позывной «Кабан» он получил на второй день. Не за свирепость. И не за клыки.

При первом же учебном прилете минометной мины где-то в километре от их позиции Тимофей с испуганным писком «Ой, мамочки!» совершил такой отчаянный прыжок в грязь, что сломал два куста лещины, накрыл собой канистру с водой и зарылся носом в прелые листья на глубину полметра.

Из блиндажа вышел Байкал.

Байкалу было под сорок пять. Сухой, жилистый, с проседью в кустистых бровях и глазами цвета замерзшего сибирского озера. На нем боевая амуниция сидела как влитая, а от самого него вечно пахло табаком, дизелем и абсолютным, железобетонным спокойствием.

Байкал молча посмотрел, как из грязи выковыривается худенькое недоразумение в заляпанных очках, сплюнул через зуб и сказал на весь лес:

— Ну ни хрена себе свирепый зверь! Чистый кабан в камышах!

Взвод лег от хохота. Позывной прилип намертво.

— Так, Кабан, — Байкал подошел, за шиворот, как котенка, поставил Тимофея на ноги и заботливо вытер его очки краем своего флиса. — Слушай сюда. В этой жизни есть две новости. Первая: ты физически не создан для войны. Вторая: мне похуй, я из тебя человека сделаю. Держись за меня. Будешь делать всё, что я говорю. Понял?

— По… понял, дядь Сёр… то есть, дядь Байкал, — заикаясь, выдохнул Тимофей.

— Для тебя — дядя Байкал. Пошли, хряк инженерный, учить матчасть.

И началась наука.

Байкал таскал Кабана за собой повсюду, как кенгуру своего детеныша. Учил не просто выживать — чувствовать землю.

— Слышишь? — Байкал приподнимал палец в заросшей дубраве. — Это не птичка поет. Это моторчик. ФПВ-дрон кружит. В землю вжимайся, как будто ты с ней в детстве из одной тарелки ел!

— А… математически какова вероятность… — начинал Кабан.

— Математически вероятность проебать голову — сто процентов, если сейчас же не ляжешь! — рычал Байкал, сбивая его с ног аккурат за секунду до того, как над лесополосой раздавался жужжащий свист.

Но Тимофей был не просто обузой. В его интеллигентной голове блуждали гениальные тараканы. Когда во взводе накрылась система связи и «китайские» рации начали ловить сплошные помехи, Кабан достал из рюкзака какой-то паяльник, сопливые провода, разобрал три сгоревшие батарейки, за час скрутил какую-то адскую антенну из консервной банки и куска кабеля — и рации заговорили так чисто, будто комбат сидел в соседней комнате.

Байкал тогда впервые посмотрел на него без иронии.

Разрядив обстановку, мы с ходу срезали тех двоих. «Тихий» сработал чисто, без лишнего шума. Они упали рядом со своим же пацаном. Мы подошли ближе. Дышать было нечем — смесь пороховых газов и свежего железа забивала горло.

И тут «Малёк», наш самый молодой, дурак неопытный, увидел еще одного. В углу, за грудой угля, шевелился еще один раненый ВСУшник. Средних лет, с разорванным животом. Он не кричал. Он просто смотрел на нас огромными, безумными от боли и ужаса глазами. Из его рта шла розовая пена.

— Командир, он живой… — шепнул «Малёк» и сделал шаг к нему, доставая из разгрузки ИПП. — Эй, хрен с тобой, живи, сейчас перетянем…

— СТОЙ! — рябью прорезал тишину окрик «Белого». Он рванул «Малька» за шкирку назад с такой силой, что тот грохнулся на бетон. — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! СМОТРИ!

Я посветил фонарем под стволом.

У раненого под спиной, прямо под поясницей, лежала чека от Ф-1. Зеленый лимонный бок гранаты чуть виден был из-под его бока. А от кольца шел тонкий, едва заметный капроновый шнур, обмотанный вокруг его собственного жгута на руке.

Они не просто бросили своего умирать. Отходя, они подложили под своего еще живого, дышащего раненого боевую гранату на растяжку. Они знали, что наши штурмовики — люди, что мы не режем глотки беспомощным, что мы попытаемся оказать первую помощь, вытащить, перевязать. И они превратили тело своего товарища в капкан. В живую мину.

Понимаешь? Он был живым детонатором.

Я посмотрел в глаза этому мужику, что лежал на угле. В них не было ненависти к нам. В них был такой смертельный, животный, всепоглощающий ужас, от которого у меня самого волосы на загривке встали дыбом. Он знал. Он все знал. Он лежал на гранате, не смея вздохнуть, не смея шевельнуться, потому что любой его судорожный вздох от боли мог ослабить натяжение или, наоборот, выдернуть чеку. Его собственные командиры перед бегством засунули ему под спину смерть и сказали: «Лежи, жди русских».

— В-вытащите… — прошелестел он сохлыми, черными губами. Из глаз его текли чистые, прозрачные слезы, прорезая дорожки на закопченном лице. — Воны… воны самі поставили… за що…

«Белый» аккуратно опустился на колени. Руки у ветерана, прошедшего не одну войну, не дрожали, но челюсти были сжаты так, что желваки чуть не рвали кожу.

— Не дыши, парень. Не дергайся, — тихо, почти ласково сказал «Белый». — Мы сейчас.

Это была филигранная работа сапера на ощупь, в полной темноте подвала, когда пальцы скользят в чужой горячей крови. «Белый» нащупал чеку, зажал ее пальцами, перерезал саперным ножом растяжку. Капли пота с его лба капали прямо на разорванный живот украинского солдата.

Десять секунд длились как десять веков. Взрыв прошел мимо. Граната была обезврежена.

Но мы не успели его спасти. Через две минуты он умер — потеря крови и шок сделали свое дело. Он умер на наших руках, успев только прошептать имя своей дочери.

Мы вышли из этого подвала на улицу. Попасная горела. Красная кирпичная пыль висела в воздухе, смешиваясь с дымом. Она въедалась в поры, осаждалась на зубах, забивала легкие. Я стоял, опираясь на шершавую, обожженную стену дома, и меня рвало. Не от вида крови — крови я видал достаточно. Меня рвало от осознания того, С ЧЕМ мы здесь столкнулись.

Это был не просто враг.

Это была тьма, у которой не осталось ничего человеческого. Они стреляли в спину своим, они заминировали живых, они превратили само понятие воинской чести и милосердия в оружие для убийства.

С тех пор прошло много месяцев. Попасную взяли. Город перемололи в труху и освободили. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я снова там.

Я снова слышу хлюпающий звук судорожного вдоха в подвале. Я вижу затылок пацана, разлетающийся от пули его же офицера. И я чувствую на губах этот сладковатый, невымываемый, проклятый вкус красной попасной пыли.

Чувствуешь, как он жжет? Это память, которая никогда не даст нам заснуть спокойно.

Зажмурься. Не бойся, просто зажмурься и вдохни.

Чувствуешь? Это не просто сухой летний воздух. Это Попасная. Она не пахнет порохом или соляркой, как пишут в умных книжках. Попасная пахнет перемолотым в муку красным кирпичом, горелой рубероидной крышей, гниющим салом из разбитых погребов и металлическим, сладко-соленым вкусом запекшейся крови, которая пропитала здесь каждый сантиметр земли. Этот запах не вымывается из ноздрей. Он останется с тобой навечно, даже когда ты будешь пить горячий чай у себя на кухне за тысячи километров отсюда.

Слушай. Слушай, как шуршит эта красная пыль под берцами.

Май двадцать второго. Солнце жарит так, будто хочет дожечь то, что еще не дожгла артиллерия. Мы прогрызали Попасную зубами. Метр за метром, частный сектор, кирпичные домики, вьюнки на заборе, а за забором — ад. Мы спали на крошеном бетоне, пили воду из пробитых радиаторов и на ощупь учили анатомию человеческого горя.

Но самое страшное было не в том, как рвались «Грады» или как выла мина-восьмидесятка. Самое страшное началось тогда, когда мы зашли в многоэтажки около железнодорожной станции.

Мы шли четверкой. Я — первый, с щитом, за мной «Тихий», «Белый» и «Малёк». Качественная, сухая штурмовая работа: граната в проем, очередь по углам, шаг, досмотр. Воздух в подъезде висел плотный, хоть ножом режь. В нем плавали сизые хлопья ваты из разорванных фуфаек и белая штукатурка.

И вдруг — звук. Не взрыв, не выстрел. Навзрыд. Густой, сдавленный хрип из подвала.

— Хлопці… ну будь ласка… заберіть… я ж свій…

Мы замерли. «Тихий» сделал знак рукой: заходим тихо. Мы просочились в проем разбитой двери. В полутьме подвала, среди битых банок с соленьями и вывернутых матрасов, лежал укроп. Молодой совсем, лет двадцати, в пропитанном черным пикселе. Нога вывернута под немыслимым углом, артерия перебита, жгут «эсмарховский» перетянут криво, прямо поверх грязи.

Он лежал в луже собственной темно-бордовой юшки и скулил, как избитый щеня. А над ним стояли двое его же. В такой же форме, с такими же желтыми скотчами на рукавах. Один — постарше, с искривленным от злости, перекошенным лицом, держал рацию у уха. Из динамика пробивался треск: «Отходить! Живо! Восемьдесят вторые накрывают сектор! Отходить!»

Раненый потянулся к старшему, зацепился замазанными в грязи пальцами за штанину:

— Друже… не кидайте… я встану… я зможу…

Знаешь, что сделал старший? Я видел это своими глазами, через щель в щите. В пяти метрах.

Он не стал его поднимать. Он даже не посмотрел ему в глаза. Он просто поморщился, как будто наступил в нечистоты, снял со взвода свой АК-74, приставил ствол к затылку этого пацана и нажал на спуск.

Та-та.

Два коротких. Вспышка осветила подвал. Мозги и кровь брызнули на стену, на банки с огурцами. Пацан дернулся, обмяк, и его пальцы медленно разжались, выпустив грязную штанину «друга».

Они добили своего, чтобы не тащить «трехсотого». Чтобы не замедлять отход. Чистая, сухая математика выживания, в которой человеческая жизнь их собственного побратима стоила меньше, чем патрон 5.45.

Но это было только начало. Это был лишь первый круг того ада, который они вымостили вокруг себя.

И большое спасибо нашим дорогим друзьям! Еще на один шажок ближе и к победе и к нашему общему детищу❤️

Подняли, обняли, на место поставили!

Любо!

Как у нас в старину говаривали: «Утренний чаёк — в душе огонёк, пятница на порог — неделе замок, а доброму слову — свой черед да срок!»

Доброго да бархатного вам утречка, родные мои душеньки, люди вы наши сердечные! С пятницей-помощницей вас, с порогом к тихим, уютным выходным!

Выглянули с утра за окошко-то? Эвона как ощутимо похолодало! Зябушка-студенка утренним сырым ветром по двору прошлась, так и норовит под одежу забраться, зябь за плечи берет. Самое время налить кружку дымящегося взвара с чабрецом да мёдом, кутаться в тёплую шаль да к родному очагу жнуться.

Мы-то с ранья опять примостились было весточку для вас слагать, думали калякать да словеса ладные плести… Да куда там! Не идёт строчка, упёрлась, окаянная скотина, будто бычок у плетня, и ни шагу вперёд! Пытались-пытались — ни гу-гу, мысли разбегаются, хоть ты тресни.

Зато — уже сладили да в чистовик оформили несколько глав нашей будущей книжицы. И ведь пишется-то покедова легко да споро, словно чистая водица из родника течёт. Да только надо вам сразу тайну открыть: книга-то наша выйдет вовсе наособицу! Не из тех она привычных фолиантов, что по нашей теме обычно пишут.

Ох, и волнительно же, милые мои! Аж под ложечкой сладко щекочет да сердечко трепещет, ровно синичка в горсти. До самого донышка души надеемся да верим, что припадёт наш труд вам по сердцу, согреет в стылые дни да порадует.

Тепла вам в горницу, ладу в дом да самой ласковой, уютной пятницы! Обнимаем вас крепко-крепко! ❤️

«Сей скромный труд, общими помыслами и усердием зачатый, а моими руками да пером на бумаге запечатленный, с поклоном глубоким и любовью душевной приношу в дар дорогому другу моему — воину Невскому, да верной ратной братии его, соратникам преданным.

Благодарствую вам великою благодарностию за верность непоколебимую, за службу вашу честную во имя Отечества и за узы дружбы нерушимой. Радость неизреченная преисполняет сердце мое от того, что сподобил нас Господь встретиться на путях земных.

Да пребудет союз наш крепок вовек, а дружба сия святая да продлится на веки вечные, отныне и до скончания времен!»
______
В начале было Слово

Скоро сказка сказывается, да не скоро мысль ловится… А ко мне она нынче на рассвете прилетела, птицей в окошко стукнулась, да прямо в душу заглянула. Записываю горячим ручьём, пока не остыло.

Были-жили — не тужили, да сами себе беду придумали. Всё бежим, словно за хвостом жар-птицы, по ярмаркам да базарам. То коробочку заморскую подавай, чтоб ярче соседской мигала, то одёжу с чужим клеймом, чтоб на людях козырять. Оно, конечно, с добром-то сподручнее: конь везёт — ноги не бьёшь, печь греет — дров меньше уходит. Да только за этим звоном монет да шуршанием обёрток мы самое главное проглядели — живую воду жизни. Всё нам кажется: вот добудем злато-серебро, заживём по-царски, вот тогда и счастье заглянет в избу. А счастье-то, дуралей, в сундуках не водится — оно оттуда от духоты сбегает.

А сказ-то прост, как репа печёная: счастье не за тридевять земель, не в тридесятом царстве, а прямо у тебя под носом.

Вот пропели третьи петухи, заря занялась — и ты очи свои открыл. Господи помилуй, да ведь это ж чудо из чудес! Просто очнуться ото сна. А ведь сколько людей этой ночью уснули, да к утреннему солнышку очи не подняли — ушла их ниточка, оборвалась… А твоя прядётся! Сердечко тукает, грудь дышит.

Глаза твои ясные видят — и как дым из трубы кольцами вьётся, и как ласточка под крышей гнездо вьёт. А ведь для кого-то белый свет — сплошная темень вековечная. Ноженьки твои топчут траву-мураву, рученьки тепло чуют. Ты заплакать можешь — не от кручины горькой, а от такой пронзительной благодати, что в груди не помещается, через край плещет!

И не надо ждать у моря погоды да искать молодильных яблок. Прямо сей же час встань, переступи порог — и сотвори добро. Воды студёной из колодца путнику напиться дай, краюху хлеба голодному отломи, птицу зерном приветь. Малое дело, а перед небом — великое.

А уж коли хочешь, чтоб душа вовсе как вешний сад зацвела — открой её настежь, не держи под семью замками. Доверься. Скинь кольчугу обид да страхов, протяни ладони. Возьми и полюби — крепко, как земля семя любит, без хитрости да оглядки. Возьми перо да начиркай весточку: «Люблю тебя, сокол ясный (аль голубка моя). Каждой жилочкой люблю». Скажи вслух, не поскупись на ласку. И почуй, как от этих простых слов оттаивает целый мир. Какое это великое диво — знать, что ты для кого-то — свет в окошке, что тебя ждут и берегут в самом сокровенном уголке сердца.

Вот и вся присказка, а сказка — вся твоя жизнь. Не ищи её за высокими горами, за глубокими долами. Счастье — оно босоногое, тёплое, пахнет мятой да топлёным молоком, сидит с тобой рядышком на лавке и тихонько шепчет:

«Живи, пока живётся. Люби, пока сердце бьётся».

Обними этот день. Он у тебя есть.

ЧАСТЬ V.

Когда звон в ушах утих, сменившись глухим, ватным шумом, я поднял голову.

Воздух был сизым от пороховых газов. Воняло паленой шерстью, гарью и литием от взорванного аккумулятора. Шамана отбросило назад, он был жив, только оглушен — из ушей и носа текла тонкая струйка крови. Он сидел на коленях, тупо глядя перед собой.

Там, где секунду назад был Ржавый, дымилась небольшая воронка.

Мы ползали по этой проклятой, избитой металлом земле на коленях. Мы искали его. Хотя бы кусочек. Шаман скреб пальцами грязь, выковыривая из нее осколки, он хрипел, его плечи ходили ходуном, а из глаз по небритым, покрытым копотью щекам катились слезы, оставляя чистые, белые дорожки.

— Где он?.. Ну где он, пацаны?.. Он же маленький... Он же рыжий... — бормотал Шаман, сходя с ума от горя.

Я нашел его ошейник. Тот самый кусок старого брезентового ремня, который мы приспособили вместо ошейника. Он был перебит взрывом, обуглен и пах им — мокрой шерстью и полевой травой. Единственное, что осталось от нашего живого радара. Нашего рыжего ангела-хранителя.

Я зажал этот кусок брезента в кулаке так сильно, что пряжка врезалась в кожу до крови.

Мы сидели в этой воронке — пять взрослых, прошедших ад мужиков в бронежилетах, с автоматами, готовых убивать и умирать. И мы плакали. Беззвучно, страшно, давясь слезами и гарью. Потому что в этот день из нас вынули душу. Окончательно.

Ржавый не просто спас наши жизни. Он забрал с собой всю ту гниль и смерть, что копились в нас месяцами. Он погиб за нас так, как не каждый человек сможет. Он ушел в свое собачье небо, оставив нас здесь — доживать, довоевывать, помнить.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Мы вернулись на позиции. Нора на месте. Грязь на месте. А его нет.

Иногда ночью, когда стихает уханье и наступает та самая — обманчивая, мертвая тишина, мне кажется, что у входа в блиндаж слышится легкий, едва уловимый шорох. Будто кто-то скребется когтями по мерзлому дереву.

Я закрываю глаза и вижу его. Он бежит по облакам — сытым, рыжим, с целыми ушами и хвостом-пистолетом. И в его зубах больше нет пластиковых ос. Только тишина.

А ошейник его теперь всегда со мной. Он висит на бронике, прямо у сердца. И пока он там — меня не возьмет ни одна пуля, ни один осколок. Потому что меня бережет самый преданный пес на этой проклятой, омытой слезами земле.

Спи спокойно, Ржавый. Твой пост принят.