Донор
Глава 1. Свет как наказание
Запах появился первым.
Он был не просто резким, он был хирургически точным, будто кто-то вскрыл саму идею стерильности и выпотрошил её содержимое прямо в палату. Спирт. Хлорка. Что-то ещё, чему Кирилл не знал названия, но что ассоциировалось у него исключительно с больничным моргом. Запах проникал в ноздри, обжигал слизистую и оседал на языке горьковатым налётом, от которого хотелось сплюнуть.
Запах был безопасен. Запахи он знал. За год темноты они стали его навигацией, его картой местности, его единственным способом определять, где заканчивается он сам и начинается внешний мир. Мамины духи, шлейф жасмина и чего-то ванильного, что въелось в шерсть её любимого кардигана. Масляная краска в тюбиках, которые он больше не мог видеть, но продолжал сжимать пальцами, угадывая цвет по консистенции. Книжная пыль из районной библиотеки, куда он ходил исключительно ради аудиокниг, но всё равно сидел в читальном зале, вдыхая бумажную старость.
В темноте запахи становились объёмными. Они рисовали мир лучше всяких глаз.
А вот звуки, звуки сейчас были лишними. Слишком громкими, слишком резкими, словно кто-то выкрутил ручку громкости на максимум, пока он спал. Где-то справа пищала аппаратура, размеренно, с интервалом в полторы секунды. Пик. Тишина. Пик. Тишина. Этот звук Кирилл узнал сразу, кардиомонитор. Он слышал его год назад, когда лежал в реанимации после того самого случая. Тогда писк был частым, испуганным, как сердцебиение загнанного кролика. Сейчас ровный, спокойный, почти убаюкивающий.
Слева раздавался приглушённый гул, явно уличный шум, профильтрованный пластиковым стеклопакетом. Машины, далёкий трамвай, чей-то смех. Значит, палата выходит окнами на улицу. Не подвал, не внутренний двор, а улица. Это хорошо. Это означало, что он не в реанимации. По крайней мере, не в той, где окна заклеены матовой плёнкой, чтобы пациенты не видели неба. Он помнил ту плёнку. Помнил, как мама описывала ему облака, а он лежал и представлял себе серый квадрат с размытыми краями.
— Кирюша...
Голос мамы пробился сквозь вату медикаментозного сна, как луч фонарика сквозь туман, нечёткий, дрожащий, но безошибочно узнаваемый. Она сидела где-то совсем близко, слева от кровати. Он чувствовал тепло её руки, она сжимала его пальцы, и это прикосновение было единственным, что удерживало его от паники.
— Мам, — губы едва шевелились, язык был сухим и чужим, как кусок поролона. — Операция... уже?
— Уже всё, родной. Всё позади.
Голос у неё был странный, слишком бодрый, слишком звонкий для женщины, которая год не спала нормально. Так говорят, когда пытаются убедить не столько собеседника, сколько себя. Кирилл знал эту интонацию. За год темноты он научился слышать ложь так же ясно, как раньше видел несовпадение теней на рисунке.
— Успешно? — спросил он то, что должен был спросить.
— Хирург сказал — всё прошло идеально. Ткани прижились, отторжения нет. Ты везучий, Кирюш.
Везучий. Он мысленно повторил это слово, пробуя его на вкус. Везучий, это когда тебе повезло. А когда тебе повезло получить роговицу от мёртвого парня, это всё ещё везение или уже что-то другое? Он не знал. Но маму расстраивать не хотелось.
— А донор? — спросил он, потому что должен был. Потому что это было правильно, спросить о том, кто дал ему шанс.
Мама помолчала. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь.
страница 1 "Донор" »»»
Глава 1. Свет как наказание
Запах появился первым.
Он был не просто резким, он был хирургически точным, будто кто-то вскрыл саму идею стерильности и выпотрошил её содержимое прямо в палату. Спирт. Хлорка. Что-то ещё, чему Кирилл не знал названия, но что ассоциировалось у него исключительно с больничным моргом. Запах проникал в ноздри, обжигал слизистую и оседал на языке горьковатым налётом, от которого хотелось сплюнуть.
Запах был безопасен. Запахи он знал. За год темноты они стали его навигацией, его картой местности, его единственным способом определять, где заканчивается он сам и начинается внешний мир. Мамины духи, шлейф жасмина и чего-то ванильного, что въелось в шерсть её любимого кардигана. Масляная краска в тюбиках, которые он больше не мог видеть, но продолжал сжимать пальцами, угадывая цвет по консистенции. Книжная пыль из районной библиотеки, куда он ходил исключительно ради аудиокниг, но всё равно сидел в читальном зале, вдыхая бумажную старость.
В темноте запахи становились объёмными. Они рисовали мир лучше всяких глаз.
А вот звуки, звуки сейчас были лишними. Слишком громкими, слишком резкими, словно кто-то выкрутил ручку громкости на максимум, пока он спал. Где-то справа пищала аппаратура, размеренно, с интервалом в полторы секунды. Пик. Тишина. Пик. Тишина. Этот звук Кирилл узнал сразу, кардиомонитор. Он слышал его год назад, когда лежал в реанимации после того самого случая. Тогда писк был частым, испуганным, как сердцебиение загнанного кролика. Сейчас ровный, спокойный, почти убаюкивающий.
Слева раздавался приглушённый гул, явно уличный шум, профильтрованный пластиковым стеклопакетом. Машины, далёкий трамвай, чей-то смех. Значит, палата выходит окнами на улицу. Не подвал, не внутренний двор, а улица. Это хорошо. Это означало, что он не в реанимации. По крайней мере, не в той, где окна заклеены матовой плёнкой, чтобы пациенты не видели неба. Он помнил ту плёнку. Помнил, как мама описывала ему облака, а он лежал и представлял себе серый квадрат с размытыми краями.
— Кирюша...
Голос мамы пробился сквозь вату медикаментозного сна, как луч фонарика сквозь туман, нечёткий, дрожащий, но безошибочно узнаваемый. Она сидела где-то совсем близко, слева от кровати. Он чувствовал тепло её руки, она сжимала его пальцы, и это прикосновение было единственным, что удерживало его от паники.
— Мам, — губы едва шевелились, язык был сухим и чужим, как кусок поролона. — Операция... уже?
— Уже всё, родной. Всё позади.
Голос у неё был странный, слишком бодрый, слишком звонкий для женщины, которая год не спала нормально. Так говорят, когда пытаются убедить не столько собеседника, сколько себя. Кирилл знал эту интонацию. За год темноты он научился слышать ложь так же ясно, как раньше видел несовпадение теней на рисунке.
— Успешно? — спросил он то, что должен был спросить.
— Хирург сказал — всё прошло идеально. Ткани прижились, отторжения нет. Ты везучий, Кирюш.
Везучий. Он мысленно повторил это слово, пробуя его на вкус. Везучий, это когда тебе повезло. А когда тебе повезло получить роговицу от мёртвого парня, это всё ещё везение или уже что-то другое? Он не знал. Но маму расстраивать не хотелось.
— А донор? — спросил он, потому что должен был. Потому что это было правильно, спросить о том, кто дал ему шанс.
Мама помолчала. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь.
страница 1 "Донор" »»»