Это было красиво. Но это было не его видение.
Он отошёл от окна, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Так, спокойно. Никакой паники. Просто адаптация. Просто мозг перестраивается. Ничего сверхъестественного.
Кирилл сел за новый стол, включил настольную лампу (тёплый свет, мягкий, щадящий, мама постаралась) и обнаружил на столе альбом для рисования. Новый, в твёрдой чёрной обложке, с плотными листами, пахнущими бумагой и типографской краской. Рядом лежал набор карандашей, от 2H до 8B, как он любил. И ластик. И точилка. Всё, что нужно для счастья.
«Ну давай, — сказал он себе. — Ты же художник. Мама сказала, это не меняется. Докажи».
Он взял карандаш, раскрыл альбом на первой странице и замер.
Что рисовать? Раньше этот вопрос не стоял. Раньше рука сама знала, что делать. Он просто начинал водить карандашом и на бумаге сами собой возникали образы, люди, звери, фантастические пейзажи, монстры из его снов. Теперь же, когда он прикоснулся грифелем к бумаге, он почувствовал странную пустоту. Словно колодец его воображения пересох. Словно кто-то выключил кран, из которого раньше лился бесконечный поток идей.
Но рука, рука не чувствовала пустоты. Рука начала двигаться.
Кирилл смотрел, заворожённый и испуганный одновременно, как его собственная кисть выводит на бумаге линии, которых он не планировал. Карандаш скользил по листу плавно, уверенно, словно им управлял кто-то, кто знал, что делает. Штрих за штрихом, контур за контуром, и на странице начал проступать рисунок.
Это была спираль.
Огромная, сложная, закручивающаяся внутрь себя спираль, состоящая из множества более мелких линий. Она напоминала раковину наутилуса, если бы раковина наутилуса была нарисована сумасшедшим, одержимым геометрией. И внутри каждого завитка, в каждой ячейке этого лабиринта, был нарисован глаз.
Десятки глаз. Маленьких, детально прорисованных, с ресницами, зрачками и радужкой. Они смотрели на Кирилла с бумаги, и в каждом из них было что-то живое, что-то осмысленное, что-то жуткое.
Он отбросил карандаш, словно тот обжёг ему пальцы. Карандаш покатился по столу и упал на пол с тихим стуком. Кирилл смотрел на рисунок, и его мутило. Он не рисовал этого. Он не мог этого нарисовать. Он никогда в жизни не рисовал спиралей с глазами. Это не его стиль. Это не его образы. Это...
Чьё?
— Кирюш, чай готов! — голос мамы из кухни прозвучал так обыденно, так нормально, что ему захотелось рассмеяться. — Тебе с сахаром или без?
— С сахаром! — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И лимон если есть!
Он быстро захлопнул альбом, сунул его в ящик стола и несколько раз глубоко вздохнул. Ничего не было. Ему показалось. Рука просто двигалась на автомате, вырисовывая какую-то ерунду. Это бывает. Это нормально. После года без практики могла накопиться всякая... фигня. Подсознание шутит шутки. Никакой мистики.
Но когда он вышел из комнаты, ему показалось, что закрытый альбом в ящике стола пульсирует, как сердце, как живое существо, как кокон, в котором зреет что-то чужеродное.
За чаем мама рассказывала о работе (она трудилась бухгалтером в строительной фирме, и её коллеги, по её словам, «совсем обленились без присмотра»), а Кирилл кивал и делал вид, что слушает. На самом деле он думал о рисунке. О спирали с глазами. О том, откуда она взялась. И о том, что будет, если он откроет альбом снова.
««« страница 8 "Донор" »»»