— Этого не может быть, — прошептал он. — Я не рисовал этого. Я не мог.
Он был уверен, что когда рисовал, никакой фигуры в центре не было. Только спираль и глаза. Фигура появилась потом. Сама собой. Пока альбом лежал в ящике.
Это было невозможно. Рисунки не меняются сами по себе. Чернила не перетекают с места на место. Карандашные линии не дополняют себя новыми деталями. Это противоречило всем законам физики, логики и здравого смысла. Но факт оставался фактом: рисунок изменился.
И тут он заметил кое-что ещё.
На тыльной стороне его правой ладони, там, где кожа была испачкана графитом, проступал слабый контур. Он поднёс руку к глазам и присмотрелся. Контур был едва заметный, словно проступающий из-под кожи, тонкая линия, закручивающаяся в спираль. И внутри каждого завитка, если очень сильно присмотреться, можно было различить крошечную точку, похожую на зрачок.
Кирилл бросился в ванную и принялся яростно тереть руку мылом. Тёр до красноты, до боли, пока кожа не начала саднить. Контур побледнел, но не исчез до конца. Он словно бы переместился глубже, под верхний слой эпидермиса, и теперь проступал оттуда, как татуировка, которую неудачно пытались свести.
— Господи, — выдохнул он, глядя на своё отражение в зеркале над раковиной. — Господи боже мой.
Отражение смотрело на него. У него были его глаза, карие, с зеленоватыми искорками у зрачка. Его лицо, худое, бледное, с тёмными кругами после больницы. Его волосы, русые, давно не стриженные, падающие на лоб неопрятной чёлкой. Всё было его, всё было знакомым.
Но улыбка...
Улыбка была чужой.
Всего на мгновение, на долю секунды, не больше, отражение в зеркале улыбнулось не так, как улыбался он. Уголки губ дёрнулись чуть выше, чем нужно, обнажив зубы. И в глазах мелькнуло что-то такое, чего в его глазах быть не могло: торжество. Злое, насмешливое, жадное торжество существа, которое долго ждало и наконец дождалось.
Кирилл отдёрнулся от зеркала, ударился спиной о дверной косяк и замер, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в соседней комнате. Руки дрожали. К горлу подкатывала тошнота, а перед глазами плыли чёрные точки.
— Кирюш? — мама постучала в дверь ванной. — У тебя всё в порядке?
— Да, — выдавил он. — Всё нормально. Просто... руки мою.
— Ты там уже полчаса. Я волнуюсь.
— Всё хорошо, мам. Сейчас выйду.
Он плеснул в лицо холодной водой, растёр щёки и ещё раз посмотрел в зеркало. На этот раз отражение вело себя прилично. Улыбка была его собственной, кривоватой, неуверенной, испуганной.
— Нервы, — сказал он отражению. — Просто нервы. Просто стресс. Просто адаптация. Ты не сходишь с ума. Ты не сходишь с ума. Ты. Не. Сходишь. С ума.
Отражение молчало. Но где-то в глубине его зрачков, на самом дне, где свет уже не достаёт до сетчатки, что-то шевелилось. Медленно, терпеливо, неотвратимо. Как эмбрион в утробе.
Ночью ему снова приснилась крыша.
На этот раз сон был длиннее. Он не просто стоял на краю и падал, он видел всё целиком, от начала и до конца. Видел, как поднимается по лестнице, старой, бетонной, с облупившейся краской на стенах и граффити на потолке. Видел, как открывает дверь на крышу, тяжёлую, железную, с проржавевшими петлями. Видел, как выходит на открытое пространство, где ветер бьёт в лицо, а над головой нависает серое, предгрозовое небо.
На крыше его ждали.
««« страница 10 "Донор" »»»