Ольга Брюс

Сегодня моей бабушке 85. Поехать не получилось на праздник, но я заказала ей торт. Двоюродный брат забрал вчера, а сегодня мои родители и остальные родственники пойдут поздравлять нашу бабушку с Юбилеем. Долгих лет и крепкого здоровья нашей Ефросиньюшке. Дети, внуки и правнуки любят её и навещают. Правнуков пока нет, но, надеюсь, наша бабушка успеет увидеть и праправнуков. 💝☺️

еред свадьбой закупим.
Владимир оживился.
– Я был однажды на Макарьевской! Ох и людей там…
Пётр Григорьевич молчал, не вмешиваясь в разговор, и с трудом дождался минуты, когда гости уехали, а Никита и Владимир куда-то ушли.
– Ермолай! – окликнул слугу старый граф. – В кабинет за мной иди!
Тот бросился за ним вприпрыжку, а там, плотно закрыв за собой дверь, достал из-за пазухи письмо и протянул Петру Григорьевичу:
– В сюртуке у князя нашёл… – прошептал он, низко кланяясь, и замер в подобострастной позе, пока тот вскрывал конверт.

Забили телёнка, на кухню отправили, вот второй помещик своему Ивану и говорит: «Так и так, мол, выручай. Не съешь телёнка, вместе по миру пойдём. Имение своё я заложил». «Не боись, барин, – отвечает ему тот. – Съем телёнка, не велика задача».
Усадили, значит, этого Ивана за стол, вокруг люду собралось видимо-невидимо. А Ивану уж блюда несут: мясо варёное, мясо жареное, мясо пареное, кашу с мясом, няню, похлёбку, студень, пироги, отбивные, расстегаи всяческие, заливное. А он только ест, да ложку со всех сторон облизывает. Уж на кухне ничего не осталось, кроме горшка телячьих потрохов с луком да грибами. Видит барин – машет ему Иван, а сам кушак развязывает. Побледнел несчастный, думает, видать, прощай-пропадай имение, не влезут в него уже потроха. А Иван поманил его к себе и шепчет громко: «Барин, а телёночка-то когда подавать будут, а то уж я наедаюсь!»
Шувалов расхохотался так, что стены дрогнули, Никита и Марфа Васильевна засмеялись весело, но не громко. Анна Гавриловна прыснула в ладошку и бросила исподтишка на Владимира быстрый взгляд. Даже Пётр Григорьевич улыбнулся уголками губ на затейливую историю.
Дальше разговор пошёл легко, свободно, беззаботно: о петербургских новостях, о ярмарках, о ценах на хлеб, о лошадях. Владимир рассказывал что-то смешное про офицеров, с которыми служил. Шувалов поддакивал и вспоминал молодость. Марфа Васильевна расспрашивала про Петербург, про тамошние моды и балы. Анна Гавриловна слушала и улыбалась. Никита сидел рядом с ней, и она изредка поглядывала на него украдкой. Пётр Григорьевич молчал. Он смотрел на племянника и думал о чём-то своём.
Когда в дверях в какую-то секунду мелькнуло ехидное лицо Ермолая, сделавшего ему какой-то знак, он выдохнул, поднял бокал и выпил вина.
Обед продолжался.
– А мы вот, Пётр Григорьевич, – заговорила Марфа Васильевна, – собираемся в своё имение. На Вязьме. Давно там не были, хотим проведать, хозяйство поглядеть. А там, глядишь, и до Смоленщины недалеко. У меня там сестра двоюродная живёт, может и к ней заедем, давно не видались.
– Хорошее дело, – сказал Пётр Григорьевич. – Проведать надобно. Как же без хозяйского глаза?
– А вы что же? – Марфа Васильевна посмотрела на него с любопытством. – Не собираетесь на свою вотчину? Вместе бы и поехали, веселее дорога. И вам развлечение, а то всё дома да дома. Скучно небось?
Пётр Григорьевич замялся. Он провёл рукой по столу, будто искал что-то.
– Зачем же мне, – сказал он, наконец. – Куда ж я поеду? Тут всё без меня развалится.
– Так ведь Никита Алексеевич молодой, – Владимир кивнул в сторону Никиты. – Нешто он без вас не справится? У него вон как хозяйство спорится. Я сам сегодня посмотрел, и люди за него держатся.
Он подмигнул Никите.
– Нет, – Пётр Григорьевич покачал головой. – Я привык сам. Никому не доверял и не буду.
– Так ваше имение-то там, – воскликнул Владимир. – Что ж вы его бросили?
Аркадий Андреевич неожиданно поддержал Владимира.
– Пётр Григорьевич, ну что вы в самом деле? Разве можно так? Поедемте. Проветритесь, у нас погостите. Али вам неохота?
– Не в охоте дело, – старый граф поджал губы. – Дело в порядке. Я порядок люблю. А здесь без меня порядка не будет.
Никита, который всё это время слушал с лёгкой улыбкой, вдруг вмешался. Он поставил бокал и посмотрел на старого дядюшку.
– Ну что вы, дядя, – сказал он. – Поезжайте. Сколько ж вам гостить у меня. Право слово, мне уже неудобно удерживать вас. Не по-родственному как-то это с моей стороны.
Пётр Григорьевич чуть склонил голову и посмотрел на него уничтожающим взглядом.
– Я не обещаю, – он поднял бокал и сделал глоток вина. – Но подумаю.
Владимир повернулся к Анне Гавриловне.
– А вы, Анна Гавриловна, поедете на Вязьму?
Девушка подняла глаза и тихо ответила:
– Если бабушка и дедушка позволят, я бы с радостью. Говорят, там леса красивые.
– Леса красивые, – Марфа Васильевна махнула рукой. – Да только, что молодой девушке в лесах делать? Вот мы тебя на Макарьевскуяю ярмарку свозим. Правда, Аркадий Андреевич?
– А как же, – Шувалов улыбнулся. – Обновки п

Река - 46 Никита и Владимир вошли в зал, где обедали гости. За обильно уставленным всякими яствами столом сидели старый граф Пётр Григорьевич Разумовский, чета Шуваловых – Аркадий Андреевич и Марфа Васильевна, и их внучка Анна Гавриловна.
При появление Никиты и Владимира все обернулись, а князь Шувалов замолчал, оборвав себя на полуслове. Марфа Васильевна подняла глаза и приветливо улыбнулась молодым людям. Анна Гавриловна зарделась и потупила взор, а Пётр Григорьевич нахмурился и покачал головой.
– Негоже так-то, – ворчливо начал он высказывать племяннику, – с утра до ночи пропадать невесть где. Не доискаться тебя, ни дозваться, а от праздной жизни припёку никакого не бывает. Серьёзность в твои лета, Никита Алексеевич, должна быть. Что подумают о тебе гости наши?
Никита выслушал эту гневную речь, не опуская глаз, и уже приготовился ответить, но Владимир выступил вперёд и поклонился старому графу.
– Прошу прощения, ваше сиятельство, – сказал он, и голос его прозвучал мягко и почтительно. – Виноват в этом я, а не Никита Алексеевич, поскольку сам упросил его показать мне имение. Я нынче впервые в ваших краях и, признаться, залюбовался вашими угодьями. Такие луга, такие леса! У нас в Петербурге такого нет. Вот я и не удержался. А по дороге, – тут Владимир чуть улыбнулся, – мы зайца затравили, оттого и задержались. Не извольте прогневаться, простите великодушно.
Он повернулся к Никите:
– А теперь, Никита Алексеевич, будьте так любезны, представьте меня своим гостям.
Никита поклонился Шуваловым.
– Прошу прощения, Аркадий Андреевич, Марфа Васильевна, Анна Гавриловна. Виноват. Не следовало заставлять вас ждать. Но, право слово, не думал, что буду иметь честь принимать вас у себя, иначе оставил бы все дела и непременно явился бы к вам. Позвольте же рекомендовать вам князя Владимира Алексеевича Дашкова, прибывшего к нам из самого Петербурга.
– Дашков? – приподнял бровь Шувалов, и его лицо расплылось в добродушной улыбке: – Уж не Алексея ли Николаевича Дашкова сынок? Внуком не Николаю ли Васильевичу Дашкову приходитесь?
– А вы знакомы с моим батюшкой и дедом? – удивился Владимир.
– А как же, – Шувалов довольно потёр ладони. – С дедом вашим мы в молодях очень дружны бывали, служили вместе под началом вице-адмирала графа Николая Фёдоровича Головина… Вот, помнится однажды…
Марфа Васильевна рассмеялась.
– Ох, князь! Не ворошите, иначе нам до утра не переслушать рассказы Аркадия Андреевича…
– Марфа Васильевна, помилуйте, – улыбнулся Владимир и развёл руками, – всё, что Аркадий Андреевич мог бы рассказать, я уже слышал от деда, он у меня балагур ещё тот…
Шувалов расхохотался, Анна Гавриловна скромно улыбнулась, Никита бросил на Владимира благодарный взгляд за то, что тот разрядил обстановку. Они сели за стол. Слуги тотчас поставили перед ними приборы и наполнили бокалы. Владимир оглядел стол и восхищённо покачал головой.
– Полноте, полноте, смеяться над стариками, – Шувалов махнул рукой. – Дело молодое и в старости помнится.
– Так зайца вы всё-таки затравили, Никита Алексеевич? – Марфа Васильевна лукаво прищурилась.
– Ушёл, – покачал головой Никита. – Да и то сказать, мы же так это, побаловать просто.
Проголодавшийся Владимир приступил к еде:
– Кто готовит у вас, Пётр Григорьевич? Ишь, сколько всего наставлено.
– Стряпка, – сухо ответил ему старый граф. – Француз наш так и не поднялся, шельма. Разболелся, паразит. Продать его хочу, зачем зазря кормить…
– Месье Шерве, – холодно заметил Никита Алексеевич, – в продажу пойти не может, поскольку я не планирую продавать его.
– А вот у нас в Петербурге раз был такой случай, – торопливо разрядил обстановку Владимир. – Поспорили два помещика о том, сколько едят их люди. Один говорит: «Есть у меня Митрофан, он целого поросёнка в один присест съесть может». А второй рукой на него машет: «Мол, твой Митрофан с поросёнком – этак и я могу! А вот мой каретник Иван телёнка съест и не заметит». Первый говорит, что быть того не может, второй своё доказывает. Спор завели великий. Каждый своё имение поставил.

Сейчас узнала новость от Дзен. Пока идет тестирование, но... уже очень скоро внедрят в реальность задумку. Статьи полугодовалой давности (и далее) станут платными автоматически. Цена за статью - 1 стелла. Цена стеллы - 10 руб. Если автор не желает, чтобы старые статьи были платными, он может их открыть и сделать бесплатными. Вот я представила: на моём канале больше 6000 статей, за 6,5 лет написанных. Откинуть 6 лет, сколько останется статей? Правильно, примерно 5 500. Интересно получается. Чтобы читатели не приняли меня за крохоборку и не обиделись на меня (за то, что сотворил Дзен), я должна открыть все 5500 статей. Сколько лет уйдет на эту бессмысленную "работу"? 🤣 Бля, я в ахуе, если честно 😆 А ведт все шишки сыплются на авторов от читателей. 😞

открыла телефон и обзвонила с десяток объявлений на сайтах услуг. Нашла сиделку – женщину с волевым лицом и таким характером, что ей впору командовать взводом спецназа. Как раз то, что нужно! Чтобы в случае чего могла поставить моего батю на место, а не трястись перед ним, как мы с мамой всю жизнь.
Уже на следующий день Галина (так звали сиделку) вышла на работу. А я позвонила матери и строго-настрого предупредила: пусть только попробует не найти с сиделкой общий язык. Я оплачиваю её услуги из своего кармана и это первый и последний раз, когда я помогаю.
Можете сколько угодно говорить, что я бессовестная и плохая дочь. Но, по-моему, я и так сделала слишком много.

м по ночам не раздаётся богатырский храп, от которого люстра дребезжит. А самое главное – мы точно знаем, что вечером никто не придёт в скверном настроении, а тем более в стельку пьяным, заставляя нас судорожно искать пятый угол.
Благодать! Настоящая, тихая сказка. Готовим по очереди, смотрим сериалы, болтаем перед сном. И тут посреди этого идеального покоя раздаётся телефонный звонок. Мама...
— Ну что, доченька, — начинает она с таким тяжёлым, похоронным вздохом, что у меня внутри всё обрывается. — Случилось...
Я замерла. Думаю: ну всё... Прости меня, Господи, неужели отмучился? Покинул нас батя наш ненаглядный? Вроде бы и предпосылок особо не было, мужик крепкий, такие сто лет живут, но мало ли...
— Нет, ты не подумай, живой твой отец, — поспешно пояснила мама, услышав моё тяжёлое дыхание в трубку. — Но дело плохо. Совсем плохо. Был у него на днях сильный приступ... Парализовало правую сторону. Теперь без постоянного, круглосуточного ухода он ну никак не обойдется.
Я шумно выдохнула.
— Ну, короче говоря, — подытожила мама деловитым тоном. — Тебе надо срочно бросать свои дела и к нам приехать.
Ну надо так надо. Прыгаю в автобус, через весь город на другой край. Приезжаю в родительскую квартиру. Картина маслом: лежит наш непобедимый папаня на диване, смотрит в потолок мутным, беспомощным взглядом, а мать бегает вокруг него с мокрой тряпкой, вся в слезах и мыле.
Я подошла, вздохнула, глядя на маму с искренним сочувствием.
— Ну вот, мам... Держись. Теперь всё на твоих хрупких плечах. Что поделать.
И тут у мамы началась самая настоящая истерика:
— Да ты что, дочка, мне бы за собой ухаживать! А тут мужик, который почти центнер весит!
В общем, говорит, чтобы я всё бросила и переезжала к ним… ухаживать за отцом!
Меня будто кипятком ошпарило.
— Нет, мама! Нет! — я замахала руками. — Даже не думай! Я дала себе зарок ещё в восемнадцать лет, что больше ни единой ночи не проведу в этом проклятом доме!
Мама тут же рухнула на стул и залилась горькими, обиженными слезами.
— Мы же тебя вырастили! — запричитала она, заламывая руки. — На ноги поставили! Выкормили!
— Выкормили – да, не спорю, — кивнула я, чувствуя, что начинаю злиться. — Спасибо за это. Именно поэтому я сейчас здесь, приехала по первому зову, а не сбросила вызов. А вот что касается «вырастили» …
И я резко развернулась к лежащему на диване отцу.
— Ни черта ты, папочка, не угадал, — тихо и чётко произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Я выросла человеком вовсе не благодаря тебе, а вопреки! Ты хоть представляешь, сколько лет и каких усилий мне стоило преодолеть те страхи и комплексы, что ты заложил в мою детскую голову? Я пыталась строить семью, дважды замужем была! И что? Чуть мужья голос на меня повышали – всё, до свидания! Мне до сих пор кажется, что любой мужчина в гневе побежит к шкафу за ремнём. Но нет! Извольте. Я теперь живу одна, сама по себе. И за эту суровую науку выживания тебе отдельное «спасибо», папочка!
Отец смотрел на меня тем самым тяжёлым взглядом, который не менялся с самого моего детства. Если бы у него сейчас работали ноги и руки, я была уверена на сто процентов – он бы уже сорвался с места и пошёл в спальню, к заветному шкафу. Я даже не сомневалась, что этот чёртов кожаный ремень с бляхой до сих пор висит там на вешалке.
— Ах ты... дрянь такая! — прохрипел он, побагровев от ярости. — Да я тебя...
— Что ты мне сделаешь, батя? Ремня дашь? — горько усмехнулась я. — Пойми ты, наконец, старый тиран: теперь это так не работает. И никогда не работало. А за то, что я вообще сюда приехала - скажи спасибо маме. Мне её искренне жаль. Тебя – ни капельки. Но я прекрасно знаю, что она тебя не бросит. Раньше она тебя просто боялась. А теперь, думаю, привыкла. И ещё... она тебя любит. Представляешь? Всё равно любит. Даже такого. Жаль только, что ты за всю жизнь этого так и не оценил.
Мать с отцом смотрели на меня, вытаращив глаза.
Я молча развернулась, открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку. Ушла не оглядываясь.
В тот же самый вечер, вернувшись домой, я

Отец Мне ремня давали часто. Чересчур часто. За каждую ерунду: за двойку, шум в комнате, жалобу учительницы, соседки… даже за испачканные туфли или колготки. Получала за всё. А вот мои подруги жили иной жизнью. Их не ругали, не наказывали и не обижали родители.
Когда я по большому секрету делилась с кем-то из девчонок этой своей сокровенной, стыдной тайной, они таращили глаза и шептали:
— Ты что, Сашка! С ума сойти, так же нельзя!
Можно. Нельзя. А я откуда знала, как должно быть в нормальных, цивилизованных семьях?
Логика у моего отца была простая. Все в семье – а это моя забитая мама и я – должны были подчиняться ему с полуслова. При этом я за всю свою жизнь ни разу не видела, чтобы маме хоть раз «прилетело» от отца. Правда я не видела и такого, чтобы она посмела ему хоть раз возразить. У меня есть стойкое подозрение, что её отец выдрессировал ещё до моего рождения. Почему я так думаю? Да потому что стоило только бате чуть повысить голос, как мамина голова мгновенно проваливалась куда-то глубоко между плеч, а глаза становились испуганными.
А тут я уродилась, с характером. Будь он не ладен! Вот отец и «воспитывал», чтобы стала смиренней.
Но время шло, годы летели, и пришло время покидать отчий дом.
Едва отметив совершеннолетие, я ни единого дня не осталась в родительском доме. Делала всё возможное и невозможное, лишь бы не жить под одной крышей с отцом. Общежитие, съёмный угол с девчонками в грязной хрущёвке – да я лучше на вокзальной лавке переночую, чем вернусь в свою комнату в родительском доме!
Кстати, моя комната – это отдельная песня. Это было единственное место во всей квартире, которое запиралось... снаружи! Представляете?
Если вы думаете, что вместе с переездом я полностью порвала связь с родителями – нет, не порвала. С мамой-то я продолжала общаться. Мама мне за всю жизнь не сделала ничего плохого. Если не считать того, что всё моё сознательное детство она молча сидела в углу и смотрела, как её муж «воспитывает» её единственную дочь через ремень.
Но что она могла сделать? Слабая, беззащитная. Я её не осуждаю.
И вот теперь, будучи совершеннолетней и вполне самостоятельной девушкой, я заявлялась в родительскую квартиру исключительно тайком. Прежде чем постучать в дверь, я за полчаса звонила матери и шёпотом устраивала допрос с пристрастием:
— Мам, привет. Он где? Нету? Точно? А если я приду через час, он не вернётся?
Если батя был дома, я даже носа в ту сторону не показывала. Зачем лишний раз испытывать судьбу и проверять прочность собственных нервов?
Потом начался тот самый весёлый период, когда молодая девчонка начинает активно искать на свою голову приключения в виде романтических отношений. Сразу вам скажу: с мужчинами мне везло точно так же, как в своё время моей бедной маме – то есть абсолютно никак. Не буду сильно утомлять вас подробностями моей бурной личной жизни, просто подведу жирный итог. Дважды я была замужем, и оба раза судьба подсовывала мне точную копию моего любимого папаши.
В первом браке у меня родилась дочурка, моя отрада. Но когда кроха подросла, и я с ужасом заметила, что Вадик – мой благоверный муж – начинает орать по пустякам и замахиваться на ребёнка точно так же, как когда-то мой отец, меня будто током ударило. Я собрала чемодан за полчаса и подала на развод. Да уж! Я ещё могла как-то смириться со своими синяками, дура была, но чтобы моя девочка росла в страхе? Ни за что! Я – не моя матушка, и терпеть домашнего тирана всю жизнь не собиралась.
Потом на мою беду нарисовался Стас. Поначалу – золото, а не мужик! Тихий, улыбчивый, разве что пылинки не сдувал. Я уже думала: вот оно, женское счастье, наконец-то пришло. Но потом случилось такое... Ой, даже вспоминать тошно. Не то что рассказывать! Слава Богу, вовремя сработал внутренний «звоночек». В итоге Стас был с позором выгнан из квартиры в три шеи.
И вот теперь, много лет спустя, мы с дочкой-подростком живём вдвоём в маленькой уютной двушке. И знаете что? Нам невероятно комфортно! Никто не разбрасывает вонючие носки по углам, над ухо

на Тимура, который тоже молча разглядывал их.
– Чё уставился? – попытался дёрнуться Кирилл, но Тимур коротко приложил его ладонью по затылку, и тот затих.
– В подвал их, – сказал Стас.
Старый подвал Анисина, давно пустующий, находился в сенях и был с земляными стенами и низким потолком. Туда вела крутая лестница, но Тимур и Николай не стали особенно заморачиваться и спустили туда четверых бандитов, придерживая за шиворот, как котят. Они не сопротивлялись. Родион всё ещё был вялым после удара лопатой, а остальные поняли, что сопротивление только ухудшит их положение. Крышку подвала закрыли и задвинули сверху засов.
Игната оставили в комнате. Он сидел на стуле, прикрученный к нему ремнём, и его вывернутая рука висела плетью. Он скрипел зубами, но молчал. Стас стоял перед ним, скрестив руки, и смотрел на него сверху вниз.
Напротив, на подоконнике, рядом с Тимуром, примостилась Татьяна. Она держала в руках телефон и снимала Игната крупным планом. Полина, успокоив детей и напоив их тёплым молоком, теперь стояла у двери, и Николай, притулившийся в углу, время от времени бросал на неё виноватые взгляды. Василий Егорович сидел на диване и молчал.
– Ну что, Игнат, – сказал Стас. – Поговорим?
Игнат поднял на него глаза.
– О чём говорить, Вепрь? Ты и так всё знаешь.
– Знаю, но хочу услышать от тебя подробности. Кто вас послал?
Игнат скривил губы – то ли от досады, то ли от боли.
– А ты не догадываешься?
– Догадываюсь. Но мне нужно, чтобы ты сказал это вслух.
Игнат повёл плечом.
– Думаешь, это тебе поможет?
– А как же, – кивнул Стас.
Игнат долго молчал, глядя в пол, и на его скулах вспухали желваки. Сломанная рука страшно болела, и он поморщился:
– Мне надо к врачу…
– Ты, когда на карьеры второй раз вернулся, – усмехнулся Стас, – наверное, хотел меня найти, чтоб к врачу отвезти, да?
– Бурый, – выдавил из себя Игнат. – Нас послал Бурый. Он человек Георгия Андреевича.
– Что хотели?
– Старик не подписывает бумаги, – кивнул на Анисина Игнат. – Вот Бурый и решил надавить. Стас, да там всё равно без вариантов: все повязаны, даже губернатор. Он против Москвы не попрёт. Я сам слышал, как они с Бурым по телефону обсуждали это.
Василий Егорович поморщился и потёр левую сторону груди. Полина бросила на него беспокойный взгляд:
– Дядя Вася, вам плохо?
– Нет, Полинушка, нормально.
Татьяна старательно снимала всё, что говорил Игнат. Её лицо было спокойным, но она понимала, что записывает не просто признание, а самую настоящую сенсацию и, если это попадёт куда надо, вся эта история перестанет быть тихой.
Николай подошёл к Полине и спросил негромко:
– Может, скорую вызвать? Я позвоню… И это… Полин, я тогда просто телефон потерял…
Она кивнула, но ничего не сказала ему.
А Стас подошёл ближе и наклонился к Игнату.
– Теперь ты позвонишь Бурому.
Игнат поднял голову.
– Что?
– Позвони Бурому и скажи, что владелец согласен и готов подписать всё, что нужно. Но есть условие: Бурый должен приехать сюда сам. Лично.
Игнат посмотрел на него, как на сумасшедшего.
– Ты думаешь, он приедет?
– Приедет.
– Я не буду ему звонить.
– Будешь.
Стас взял телефон Игната, который Тимур вытащил у того из кармана, и набрал нужный номер. Гудки шли долго. И, наконец, на том конце ответили.
– Игнат? Ну?
– Всё готово, – ответил Игнат. – Хозяин согласен и подпишет всё, что нужно.
– Да? – Бурый недоверчиво хмыкнул. – И что, вот так просто взял и согласился?
– Мы поговорили как следует. Он понял.
– Хорошо. Завтра пришлю человека с бумагами.
– Нет, – сказал Игнат, и Стас чуть подался вперёд. – Он хочет, чтобы вы приехали сами. Лично. С бумагами. Он сказал, что подпишет только при вас.
На том конце повисло молчание.
– Зачем ему я?
– Не знаю. Говорит, что хочет видеть вас и убедиться, что его не обманут. Старик упрямый, вы же знаете.
Бурый молчал ещё несколько секунд. Потом сказал:
– Ладно. Завтра буду. Ждите меня там.
Он отключился.
Игнат посмотрел на Стаса.
– Доволен?
Стас взял телефон и положил его в карман.
– Ещё как. А ты?

Полынь - 2, глава 69 Прижимая к себе мальчика, Родион спустился с крыльца и бросился к машине. Дождь хлестал по лицу, грязь чавкала под ногами, и Митька, который кричал, вырывался и бил кулаками по его плечам и голове, оказался тяжелее, чем Родион думал. Он сделал ещё шаг, другой, и вдруг поскользнулся на раскисшей глине. Ноги ушли вперёд, Родион упал навзничь, и фонарь, выскользнув из его пальцев, с глухим стуком упал в грязь, откатился в сторону и погас.
Митьке этого вполне хватило. Он, как налим, выскользнул из ослабевших рук Родиона, вскочил и метнулся к загону. Он знал укрытие Гришки наизусть: помнил, где доски чуть ниже, а перекладина крепче и шире. Он подпрыгнул, сунул пальцы в какую-то щель, подтянулся и перемахнул внутрь одним махом, как будто делал это каждый день.
– Ах ты…! – выругался Родион, поднимаясь с земли.
Он тоже поспешил к загону. В свете молнии, которая на мгновение разорвала небо, он увидел крепкую дверь и тяжёлый засов. Он сбросил его на землю и шагнул внутрь: в сарае было темно, хоть глаз выколи. Дождь не проникал сюда, и молнии, сверкавшие на улице, только едва подсвечивали щели между досками.
– Эй, пацан, ты где? – позвал Родион, проклиная свою неосторожность.
Он выставил руки вперёд и принялся наощупь искать мальчика. Пальцы натыкались на шершавые доски, на солому, под ногами звякнул железный таз. Родион сделал ещё шаг и успел рассмотреть в углу что-то тёмное, похожее на ворох соломы.
– Попался! – Родион шагнул в этот угол и протянул руку.
– Р-А-А-А-Р-Р!!!
Дикий звериный рёв оглушил его. И даже в темноте Родион увидел пасть с огромными клыками, которые оказались всего в нескольких сантиметрах от его лица. Дыхание зверя, горячее и смрадное, ударило ему в нос. Родион упал и пополз назад, опираясь на ноги и руки. Сердце колотилось где-то в горле, и он не мог ни кричать, ни дышать. Но когда зверь заревел снова, Родион, обретя голос, завопил, развернулся и рванул из загона.
– Бам-м-м-м…
Что-то тяжёлое ударило его по лбу, и он потерял сознание, растянувшись на мокрой земле у входа в сарай.
Николай поудобнее перехватил лопату и постоял над ним, тяжело дыша. Руки у него тряслись, но он не выпускал черенок.
– Митька, ты там живой? – окликнул он мальчишку.
– Живой, – отозвался тот, выходя из сарая вместе с Гришкой.
В это время из дома с фонарями в руках выскочили Стас и Тимур.
– Стас! – окликнул его Николай. – Мы здесь!
Стас обернулся у калитки на голос и в два прыжка оказался рядом с Николаем, стоявшим над распростёртым телом Родиона, и Митькой.
– Митя, ты как, в порядке?! – он быстро ощупал его с головы до ног.
– Да, дядя Стас, – гордо заявил мальчик. – Мы с Гришкой молодцы, мы настоящего бандита победили!
Стас выдохнул с облегчением.
– Конечно, молодцы…
Тимур тоже уже стоял рядом и смотрел то на Родиона, то на Николая.
– Ты как здесь оказался? – спросил он у Николая.
– Непогодь-то сегодня какая, – ответил Николай. – Самое время для наездов. Вот я дежурил, как знал, что они придут сегодня. Только подоспел, хотел помочь, смотрю – этот чёрт бежит с Митькой на плече.
Он рассказал, что произошло дальше.
– Спасибо тебе, Николай, – поблагодарил его Стас и потрепал Митьку по голове: – А ты молоток, ловко придумал! Даже я бы до такого не додумался.
Довольный мальчик рассмеялся, а Стас присел над Родионом и проверил пульс.
– Живой. Просто вырублен.
– Лопату погнул, – вздохнул Николай. – Как бы Егорыч не рассердился.
Тимур уже поднимал Родиона с земли, как вдруг почувствовал тяжёлое медвежье дыхание на затылке: Гришка снова принюхивался к нему, упорно пытаясь вспомнить то, что успел забыть, и не понимая, почему запах этого человека так тревожил его.
– Да твою ж мать, – выдохнул Тимур и тут же ощутил, как длинный, липкий медвежий язык облизнул его шею и захватил ухо.
– Фух-х-х, – фыркнул Гришка и разочарованно поплёлся к себе, когда Тимур подхватил Родиона и быстрее ветра унёсся с ним из медвежьего загона.
***
Обыск занял немного времени. Связанные Виктор, Кирилл, Сергей и Родион сидели в ряд у стены и смотрели

и им, Архипушка, что мы с князем уже вернулись, сейчас приведём себя в порядок и явимся засвидетельствовать своё почтение.
– Будет исполнено, барин, – низко склонился лакей.
***
В комнате графа Владимир бросил грязный сюртук на стул:
– Никита, что там у тебя в гардеробе на меня найдётся? Не могу же я показаться Шуваловым в таком виде…
– Выбирай что хочешь, а твою одежду мои слуги почистят, не изволь беспокоиться!
Умывшись и переодевшись, они, посмеиваясь и похлопывая друг друга по плечам, спустились к гостям.
Ермолай выглянул из-за портьеры, проводил молодых людей взглядом и шмыгнул в комнату графа.

ами. Никого не жалеть…
Коротко отдав распоряжение псарям, Антип бросился к конюшне и вскоре вылетел оттуда на коне, вместе с Фролом возглавляя отряд. Оставшиеся подручные спустили с цепей собак и бросились к народу: толпа шарахнулась в разные стороны, но лающие псы снова согнали всех в одну кучу. Плети свистели без устали, собаки рвали живую плоть, а барыня возвышалась над всем этим, словно статуя Возмездия, и улыбалась.
***
Погоня настигла князя и графа на самой границе имения Салтыковой. Никита скакал первым, прижимая к груди Арину. Владимир держался рядом, одной рукой придерживая Голиндуху, которая почти не приходила в сознание. Они уже видели впереди межевые столбы, за которыми начинались земли Разумовского. Ещё немного – и они будут в безопасности. Ещё немного.
Но за спиной уже слышался топот. Густой, дробный, приближающийся неумолимо быстро. Никита обернулся через плечо и увидел всадников. Десять человек. Впереди – Фрол. Его лицо было белым, но глаза горели злой, отчаянной решимостью. Он скакал во весь опор, не жалея коня. За ним Антип.
– Скорей! – крикнул Никита.
Он прижал Арину крепче и попытался ускорить коня, но тот уже выбился из сил. Владимир понял, что им не уйти с двумя женщинами на руках. Он осадил коня, развернул его навстречу погоне и выхватил шпагу.
– Никита! – крикнул он. – Уходи! Я их задержу!
– Нет! – Никита тоже развернул коня. – Вместе!
– С Ариной уходи, дурень! – заорал Владимир. – Я их задержу, а ты её спасай!
Но Никита не успел ответить. Из леска, что темнел справа от дороги, вдруг вылетели всадники. Много. Человек двадцать. На разномастных конях, вооружённые, кто чем.
– Барин! – крикнул Владимиру неизвестно откуда взявшийся Прошка. – Мы тута!
Дворовые Разумовских вихрем ворвались с толпу Салтыковских подручных. Кузнец Андрей с огромным молотом, Пахом - с рогатиной. И ещё больше десятка мужиков: все, кто мог держать оружие, все, кого по приказу Владимира собрал Прошка.
Фрол увидел новых противников и заорал, разворачивая своих людей. Но было поздно, драка уже завязалась, короткая, злая и жестокая. Мужики Разумовских дрались отчаянно, зло, за своего барина. Подручные Салтыковой сопротивлялись, но их было меньше, и они не ожидали такого отпора.
Кузнец Андрей свалил Фрола страшным ударом молота. Пахом ткнул другого рогатиной в бок. Прошка, маленький и вёрткий, поднырнул под коня Антипа и подрезал постромки. Антип свалился с коня и тут же получил дубиной по голове от кого-то из мужиков. Кто-то попытался прорваться к Никите и Арине, но дорогу к нему преградил Владимир. Князь был опытным бойцом и в два удара отбил друга.
Бой длился недолго. Прихвостни Салтыковой, потеряв обоих главарей, запросили пощады. Один за другим они начали отступать, спасаясь бегством. Двое подхватили бесчувственных Фрола и Антипа, перекинули через сёдла и бросились догонять остальных.
Владимир опустил шпагу и вытер с лица кровь: не свою. Нашёл взглядом Прошку.
– А ловко ты это! Хвалю!
Прошка радостно засмеялся.
Никита и Владимир поехали дальше. Мужики сопровождали их до самых ворот. Прошка бежал рядом с конём князя и что-то рассказывал, перескакивая с пятого на десятое. Владимир слушал и улыбался.
Они подъехали к усадьбе и у парадного крыльца увидели карету с гербом на дверце.
– Шуваловы? – нахмурился Никита. – Что они тут делают?
– Не знаю, – Владимир пожал плечами. – Но, кажется, это ты собирался жениться на внучке Шуваловых.
– Не вовремя как…– с досадой проговорил Никита и повернул коня к людским постройкам.
– Акулина! – позвал он ключницу и шагнул с Ариной на руках к ней навстречу.
– Матушка Пресвятая Богородица! – всплеснула руками та. – Неужто это Арина?!
– Акулина, пожалуйста… Займись Ариной и вот этой бабушкой. Ты знаешь, что делать…
Акулина перекрестилась и показала, куда положить несчастных женщин. А Никита и Владимир направились к дому. На крыльцо вышел пожилой лакей.
– Ваше сиятельство! – воскликнул он. – А мы вас ищем! К вам гости! Князь Шувалов с внучкой! Анна Гавриловна здесь! Вас ждут…
Никита кивнул:
– Долож

Река - 45 – Арина!!!
Расталкивать дворню Салтыковой Никите не пришлось: толпа волной расступалась перед ним, медленно, молча, без единого звука. Подручные, дворовые бабы и мужики – все они сбежались на шум, но никто не кричал, не голосил, не хватал его за руки. Они просто стояли и смотрели, как смотрят на что-то необыкновенное и странное.
– Что вы стоите? Взять их!!!
Владимир выхватил пистолет итальянской работы и взвёл курок:
– Никому ни с места!
Никита не остановился и не обернулся. Он вошёл в избу Данилы и задохнулся от спёртого воздуха. Пахло смрадом и чем-то прокисшим.
– Шельмец!!! – Никита рванулся к топчану, на котором обнажённая Арина пыталась отбиться от бывшего главного псаря, а тот зажимал ей рот рукой и старался закрыть своим телом, не позволяя Разумовскому рассмотреть пленницу.
– Не отдам, – прохрипел Данила, приподнимаясь на локте. – Моя она и барынина.
– Пошёл прочь! – Никита рванул его за плечо и отшвырнул на пол. Данила глухо ударился о землю, охнул и обмяк.
Никита опустился на колени перед Ариной.
– Ты пришёл… – по её щекам потекли слёзы.
– Арина… Прости… – он всматривался в её раздувшее от укусов лицо, боялся прикоснуться к покрытому волдырями телу, чтобы не причинить ей ещё больше боли, осторожно коснулся исполосованных острой травой ступней. – Потерпи немного…
Он сорвал с себя сюртук, укутал в него Арину и поднял на руки: она стала ещё легче, чем была.
– Аринушка, – выдохнул он, прижимая её к себе. – Как же натерпелась ты…
Она не отозвалась. Только ресницы шевельнулись, и из горла вырвался сиплый, чуть слышный стон.
Он вынес её во двор и под ненавидящим взглядом Салтыковой направился к своему коню. Владимир, увидев во что превратилась когда-то красивая девушка в этом имении, посмотрел на бледную от ярости помещицу.
– Дарья Николаевна, ну как же так…
Она высокомерно вскинула голову:
– Вы низкий человек, князь! Воспользовались моей слабостью, обидели несчастную вдову и думаете, что я не найду на вас управу?! Я сегодня же напишу жалобу исправнику! Я до Петербурга дойду! Разбирательства начну!
Она повернулась к дворне и протянула руку:
– Вы что стоите?! Хватайте их! Задержите!
Но толпа молчала, никто не двинулся с места, не поддержал её и не бросился вдогонку. Люди просто стояли и смотрели, как Никита увозит Арину.
Владимир тоже уже вскочил в седло и отъехал шагов на сто, но вдруг осадил коня, развернулся и поскакал обратно, прямо к метавшейся в истерике Салтыковой.
– Поймать!!! – кричала Дарья Николаевна. – Остановить!!! Запорю подлецов!
Владимир осадил коня прямо перед ней, вытащил из кармана горсть серебра и швырнул под ноги барыне. Монеты брызнули искорками на солнце, звякнули о камни, покатились в пыль.
– Это вам за старуху! – крикнул Дашков. – Покупаю у вас колдунью! Больше она вам не холопка!
Салтыкова уставилась на монеты. Потом на князя. Лицо её пошло багровыми пятнами. Она снова закричала, но в этом крике уже не было слов. Только ярость и бессилие.
Владимир не стал дослушивать - он развернул коня, подлетел к Голиндухе, которая сидела у стены, наклонился, подхватил её одной рукой и вздёрнул к себе в седло. Старуха оказалась лёгкой, как сухой лист.
– Ну, держись, бабка! – крикнул он. – Поди, смолоду тебя никто не крал!
Голиндуха качнулась, но он не дал ей упасть.
– Ну и дела, – пробормотал про себя Владимир. – Кто б рассказал мне такое, я бы не поверил…
Он пришпорил коня и пустил его в галоп, стараясь нагнать Никиту.
А Салтыкова уже не кричала. Она смотрела вслед удаляющимся всадникам, и её лицо медленно превращалось в маску: холодную, жестокую, беспощадную. Люди стояли, опустив головы и ждали, что будет дальше.
– Антип! – Салтыкова поманила к себе нового главного псаря.
Он подошёл и низко поклонился.
– Здесь я, барыня.
– Бери десять человек, – сказала она тихо. – Живо на коней и скачите за ними. Живой чтоб никто не ушёл.
Антип сглотнул, он хотел что-то сказать, но не посмел. Только поклонился.
– Слушаюсь, барыня.
– А этих, – Салтыкова показала на дворню, – разогнать плетьми, затравить собак

Друзья, спросить хочу: это что, корешки? Растение у меня уже около года. Дочь подарила. Название все дружно забыли. Растение разрослось, думаю, подвязать нужно. Стебли за край горшка полезли. И заметила вот такие усики. Ими усыпаны почти все стебли.

они почти в один голос.
– Тогда пошли. И тихо мне…
Они выбрались из машины, дверцы закрыли тихо, придерживая, чтобы не хлопнуть, и, пригнувшись, двинулись к дому Анисина.
***
Дождь лил стеной, и в его шуме тонули все звуки. Вода хлестала по лицам крадущихся мужчин, ветер рвал надвинутые на глаза капюшоны, а темнота стояла такая, что они не видели даже собственных рук, но фонари не включали – это было ни к чему.
Сергей подошёл к двери первым, приложил к ней ухо, прислушался. Внутри было тихо. Он кивнул Кириллу, тот вытащил из-за пазухи монтировку, вставил её в щель между дверью и косяком, надавил. Дерево заскрипело, но дождь заглушил и этот звук. Ещё одно усилие, и замок вылетел с сухим щелчком. Дверь подалась.
Они вошли по одному, и лучи пяти фонарей заметались по стенам. Мужчины быстро распределились, и Сергей, прекрасно помнивший, где находится комната Полины, сразу же направился туда, махнув Кириллу. Луч фонарика скользнул по одеялу и по тёмному силуэту, лежавшему на кровати. Женщина спала. Сергей тихонько свистнул, подзывая Кирилла, который почему-то застрял в дверях.
– Кирюха, – заговорил он в голос: – Смотри, какая мадам! Хочешь её?
– Ага, классная, – подтвердил Кирилл почему-то чужим голосом. – Только она и так моя.
Сергей резко повернулся, и направил фонарик на дверной проём.
Вместо Кирилла в проёме стоял Стас.
Луч вырвал из темноты его лицо. Спокойное. Улыбающееся. Он смотрел на Сергея и не двигался.
– Так что извини, – сказал Стас.
Сергей дёрнулся было назад, но Стас шагнул вперёд и ударил его головой в переносицу. Коротко, точно, всей тяжестью. Сергей обмяк и осел на пол, где уже лежал Кирилл, фонарик выпал из его руки и покатился под кровать, освещая половицы косым лучом.
Стас обернулся к Полине, которая уже сидела на кровати, прижимая к себе одеяло.
– Спи-спи, родная, – успокаивающе протянул к ней руку Стас. – А этих не бойся, я сейчас их заберу. Но если пошевелятся, кричи.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Стас скользнул в комнату Василия Егоровича, откуда слышалась возня. Там Тимур пытался справиться сразу с двумя, но силы были неравны. Игнат уже выхватил пистолет и поднимал руку, чтобы направить его на Тимура, когда Стас вышиб из него весь воздух, налетев на него всем корпусом. Рука Игната, державшая оружие, вывернулась под неправильным углом и хрустнула. Пистолет упал на пол и отлетел в угол.
Игнат повалился на колени.
Стас склонился над ним.
– Игнатище, твою мать. Ну что ж ты так не бережёшь себя?
Игнат поднял на него глаза. В них была боль, но ещё больше – злобы.
– Вепрь, – прохрипел он. – Су…к…а. Я так и знал, что ты живой.
– Знал? – театрально удивился Стас. – И всё равно пришёл. Молодца!
Тимур уже справился с ошеломлённым Виктором. Он прижал его к полу, заломив руки за спину, и тот только мычал, уткнувшись лицом в половицы. На глазах испуганного Анисина, который стоял у окна, они быстро связали обоих. Руки – за спину, ремнём, крепко. Игнат скрипел зубами, но молчал.
– Ой… – ахнула Татьяна, выходя из своей комнаты. – Я что, всё пропустила?
– Дядя Ста! – разорвал вдруг тишину крик Митьки.
Крик донёсся не из дома. Он был со двора. Стас рванул к двери, но не успел. Родион уже выбежал из дома с мальчиком на руках, прижимая его к груди, и, оказавшись снаружи, подпёр попавшейся под дверь доской. Дверь дёрнулась, но не поддалась.
Стас ударил по ней плечом. Ещё раз. Доска держала крепко.
– Тимур! Помоги!!!
А за дверью слышался теперь только дождь.

Полынь - 2, глава 68 Погода начала портиться ещё с полудня: небо затянуло серой пеленой, солнце спряталось, и воздух стал тяжёлым и влажным: таким, каким он бывает перед грозой. К пяти часам стало темно, как в сумерках, хотя до вечера было далеко. Птицы притихли. Ласточки, с утра носившиеся над землёй, теперь затаились под стрехами. Коровы шли с выпаса неохотно, мотали головами и часто останавливались, чтобы обмахнуться хвостами. Но пастух - то криками, то кнутом - подгонял их, поглядывая на небо, которое вот-вот грозилось обрушиться на землю.
Поднялся ветер. Он пришёл не сразу, а налетел волной, как будто где-то далеко, за лесом, открыли огромную дверь и выпустили сквозняк. Сначала он прошёлся по верхушкам сосен, и они зашумели, закачались, заскрипели стволами. Потом спустился ниже, к домам, и полынь у заборов пригнулась к земле, зашелестела, заплескалась, как вода. Ветви яблонь застучали по крышам, захлопали плохо привязанные ставни, у кого-то сорвало с верёвки не снятое вовремя бельё.
К восьми часам вечера небо стало чёрным. Не серым, не синим, а именно чёрным, как будто кто-то задёрнул над деревней плотный полог, который лишь на мгновение разрезала острая белая полоса, осветившая очертания Сосновки, а потом всё снова тонуло в темноте.
Потом где-то за лесом ударил гром. Следом за ним пришёл второй, уже ближе, и третий, и вот громовые раскаты начали беспрерывно раскалывать небо. Свет от молний становился всё ярче, и паузы между вспышками и громом становились всё короче.
Гроза пришла в Сосновку, и тут же хлынул дождь. Он не начался с мелких капель, как обычно. Он обрушился сразу, всей своей тяжестью, будто на деревню опрокинули огромное ведро. Вода падала сплошной стеной, и в этой стене не было ни просвета, ни промежутка.
Сосновские улицы быстро превратились в реки. Вода шла по дороге мутным потоком, увлекая за собой ветки, листья, мусор, комья земли.
Свет в Сосновке погас разом: где-то за деревней, на линии, обломанная ветром ветка дерева рухнула на провода, обесточив их, и деревня погрузилась в темноту. Только молнии продолжали освещать дома и улицы, вырывая из мрака то крышу, то забор, то чью-то фигуру в окне.
***
Было около одиннадцати часов вечера, когда чёрный джип показался на улицах Сосновки.
– Мать твою… Чё за погода… – ругался Кирилл, – у меня джип, а не лодка…
– Заткнись и рули… – не выдержал Игнат, пригибаясь, чтобы лучше рассмотреть молнию, распоровшую небо. – Фары потуши, езжай на габаритах, а там с пригорка заглуши машину, накатом доедем, чтобы не поднимать шум.
– Мне что, наощупь ехать? – возмутился Кирилл. – Тут же колдобина на колдобине и ветки повсюду. Сядем ещё где-нибудь...
– Делай то, что тебе говорят! – вяло огрызнулся Игнат.
Кирилл больше не спорил, он заглушил двигатель незадолго до дома Анисина, и машина докатилась туда почти бесшумно, только камни скрипели под колёсами тяжёлого джипа.
Игнат с пассажирского сиденья повернулся к сидевшим на заднем сиденье парням Бурого:
– Значит, так. Родя, на тебе пацан. Хватаешь его и сразу же уносишь, держишь его тут, можешь вырубить, чтоб не тявкал. Только не пришиби. Если всё будет гуд, мы его отпустим. Понял?
Родион молча кивнул.
– Так, теперь вы, молодняк. Серёга и Кирилл, – Игнат перевёл взгляд на них. – Занимаетесь девкой. Разденьте её, можете побаловаться, только чтоб без воплей. Бабу не калечить. Бурый сказал: объяснять доходчиво, но если кто-то из вас не сдержится, будет отвечать перед ним лично. Я ясно говорю?
– Ясно, – ответил Сергей.
Кирилл усмехнулся, но ничего не сказал.
– Витя, мы с тобой занимаемся дедом, – продолжил Игнат. – Бить без синяков. Дом не крушить. Сегодня дожимаем людей. Они должны понять, что сопротивляться бесполезно. Не потому, что мы их бьём, а потому, что мы приходим, когда хотим, и делаем, что хотим. Это страшнее побоища. Наше дело заставить его подписать всё. Бурый ещё сказал снять на камеру, как он подписывает, и чтоб он сказал, что делает это добровольно.
Виктор, молча склонял голову.
– Все всё поняли?
– Поняли, – ответили